...
Мундир Ее Величества
Декабрь превратил Хогвартс в кипящий котел чистого, незамутненного безумия.
Святочный бал, объявленный Дамблдором в начале месяца, выбил из колеи даже самых флегматичных обитателей замка. Коридоры наполнились шелестом модных каталогов, истерическими спорами о фасонах парадных мантий и хороводом неуклюжих попыток пригласить кого-нибудь на танец. Но если для большинства это было долгожданным праздником, то для Оливии Громовой предпраздничные недели стали сущим адом.
Хрупкая пятикурсница с белоснежными волосами и разноцветными глазами, умудрившаяся за одну неделю публично раскатать по камням и газонам сразу трех совершеннолетних чемпионов, внезапно оказалась главным объектом охоты. Приглашения сыпались на нее со всех сторон: от старшекурсников Гриффиндора, от настойчивых дурмстрангцев и от старых знакомых из Колдотворца.
Однако за мужским вниманием неизбежно последовала женская реакция.
И эта реакция была ядовитой. Взгляды, которыми Оливию одаривала добрая половина школы — от кокетливых когтевранок до надменных слизеринок, — могли бы плавить гранит. В воздухе витал густой запах чужой зависти, оскорбленного самолюбия и неприкрытой злобы. Ей трижды подсовывали в карманы мантии икательные бобы, дважды заколдовывали ее учебники так, чтобы они кусались, а у дверей спальни то и дело звучали приглушенные ядовитые шепотки.
К двадцатому декабря чаша терпения переполнилась.
Оливии отчаянно, до физической боли захотелось тишины. Сбежав от шумного гриффиндорского камина, где Дин и Симус в очередной раз устроили спор о том, кто осмелится подойти к ней за завтраком, она спустилась в подземелья. Но не к привычным классам зельеварения, а гораздо глубже — туда, куда не заглядывали даже вездесущие привидения.
Ноги сами привели ее в старый, забытый коридор, упиравшийся в глухую каменную кладку. Здесь не было портретов, не горели факелы, а с потолка веяло пронизывающей, ледяной сыростью. Оливия не знала, что шестнадцать лет назад точно так же, спасаясь от публичного позора и жестоких слов, на эти же самые плиты без сил опускалась ее мать.
Она просто села на пол, прижавшись спиной к шершавому граниту, подтянула колени к груди и прикрыла глаза.
Холод от камня отрезвлял. В голове наконец перестали звенеть чужие голоса, смолк девичий визг, и натянутые нервы начали медленно отпускать. Сколько времени прошло — полчаса или вечность, — Оливия не считала. Она просто дышала морозной пустотой.
Внезапно до ее обостренного лисьего слуха донеслись звуки.
Шаги. Торопливые, спотыкающиеся. А вместе с ними — тяжелое, прерывистое дыхание и отчетливые, судорожные всхлипы.
Оливия бесшумно открыла глаза, вытащила палочку из рукава и едва слышно шепнула:
– Люмос.
Крошечный огонек на кончике древесины мягко очертил пространство, выхватив из темноты застывшую фигуру.
Перед ней стоял Драко Малфой.
Идеальный староста Слизерина, вечно надменный, безупречно причесанный и брызжущий ядом мальчишка сейчас выглядел так, словно его только что пропустили через молотилку. Мантия была расстегнута, галстук сбит набок, платиновые волосы растрепаны, а по бледным щекам катились злые, беззащитные слезы.
Пойманный в самый унизительный момент своей жизни, Драко опешил. Его серые глаза расширились от ужаса, он судорожно втянул носом воздух и уже открыл рот, чтобы выплюнуть какую-нибудь отборную гадость — ведь перед ним сидела верная подруга ненавистного Поттера.
Но Оливия не дала ему сказать ни слова.
Она не стала язвить, не подняла брови и не вскочила на ноги. Лишь слегка притушила свет палочки, чтобы не резать ему глаза, и плавным, спокойным жестом похлопала ладонью по каменному полу рядом с собой.
– Садись, Малфой. Камни холодные, но мозг прочищают отлично.
Драко замер, недоверчиво буравя ее взглядом. В любой другой ситуации он развернулся бы и убежал, но ноги подкашивались, а внутри клокотала такая невыносимая буря, что гордость дала трещину. Судорожно всхлипнув, слизеринец опустился на пол в паре футов от нее, уставившись в противоположную стену.
Несколько минут они сидели в абсолютном молчании. Затем Драко заговорил — сначала отрывисто, со злостью, а потом слова хлынули неудержимым потоком.
Это был странный, ломаный разговор. О бесконечных требованиях отца, перед которым невозможно быть достаточно хорошим. О холодном поместье, где каждый неверный шаг наказывался ледяным презрением. О давлении, о надвигающейся тьме, от которой шептались по углам старшие родственники, и о том, как тошно изо дня в день носить маску непогрешимого чистокровного принца, когда внутри все сжимается от глухого страха перед будущим.
– Он прислал мне письмо, – дрожащим голосом выдавил Драко, комкая полы мантии. – Сказал, что если я не найду себе достойную партию на этот чертов бал, если опозорю фамилию... Он просто... он смотрит на меня так, будто я пустое место! Будто я ошибка!
Оливия молча слушала, не перебивая. Когда парень окончательно сорвался и закрыл лицо ладонями, глухо сотрясаясь от рыданий, она просто пододвинулась ближе и осторожно положила ладонь ему на плечо.
Драко не оттолкнул ее. Напротив, повинуясь какому-то слепому, отчаянному порыву, он уткнулся лбом в ее плечо, цепляясь за шерстяную ткань ее мантии пальцами, и беззвучно проплакал добрых десять минут.
Оливия лишь мерно поглаживала его по спине. Она не сказала ему правды. Не сказала, что ее мать носила фамилию Поттер, не сказала, что они с Гарри — семья, и уж тем более умолчала о том, что отец Драко, Люциус, приходится ей двоюродным дядей через покойного Уильяма Милфорда. Осведомленность могла стать опасным оружием, а Драко был слишком нестабилен.
Когда мальчик наконец затих и неловко, с горящими от стыда ушами отстранился, Оливия лишь негромко заговорила о России. О бескрайней белой тайге, о жестких, но честных правилах Дурмстранга, о том, как важно иногда научиться плевать на чужие ожидания, чтобы сохранить себя.
– Ты... ты расскажешь Поттеру? – хрипло спросил Драко, вытирая лицо рукавом и избегая смотреть ей в глаза.
– За кого ты меня принимаешь, Малфой? – слабо усмехнулась Оливия, поднимаясь на ноги и стряхивая пыль с подола. – Чужие слезы — плохая валюта для сплетен. То, что осталось в этом тупике, здесь и сгниет. Иди умойся ледяной водой. И выпрями спину. Ты все еще староста.
Драко посмотрел на нее снизу вверх — с затаенным, почти благоговейным изумлением — и едва заметно кивнул.
***
Проблема Святочного бала, впрочем, никуда не делась.
Оливия категорически не желала идти туда в пышном платье, служа мишенью для завистливых взглядов и отбиваясь от кавалеров, мечтавших похвастаться «русской добычей». Мысль о том, что какая-нибудь ревнивая семикурсница подсыплет ей в бокал с пуншем любовное зелье или фурункуловый порошок, вызывала зубной скрежет.
Озарение настигло ее поздно ночью в библиотеке, пока она писала эссе по Истории магии о влиянии дворцовых переворотов в Российской империи на магическое законодательство.
Взгляд девушки зацепился за колдографию в старинной книге: Екатерина Вторая в день своего восшествия на престол. Никаких кринолинов, корсетов и шелков. На великой правительнице красовался строгий, великолепно скроенный офицерский мундир гвардейского Семеновского полка со шпагой на бедре.
Оливия хищно прищурила свой янтарный глаз.
– А ведь это идея... – пробормотала она себе под нос.
Следующие три дня Марк Громов в Лондоне проклинал тот день, когда научил сестру пользоваться срочной министерской совиной почтой. Оливия подняла на уши элитное ателье в Косом переулке, надиктовав мастеру сложнейший заказ по собственным эскизам и выложив за срочность увесистый мешочек золота.
***
Вечером двадцать пятого декабря Большой зал сиял серебром и льдом. Заколдованные стены искрились инеем, под потолком кружились настоящие снежинки, не таявшие на волосах, а вдоль стен выстроились сотни нарядных пар. Девушки шуршали шифоном, бархатом и кружевами всех мыслимых оттенков.
Когда к парадным дверям подошли чемпионы со своими парами, толпа замерла в ожидании.
Но настоящая тишина накрыла зал минутой позже — когда по широкой мраморной лестнице легко и неторопливо спустилась Оливия Громова.
Вместо бального платья на ней был безупречно подогнанный по фигуре темно-зеленый мундир из тончайшего зачарованного сукна с белоснежными отворотами и массивными золотыми эполетами. Высокий воротник-стойка с тонкой золотой вязью подчеркивал лебединую шею, на плече покачивался тяжелый золотой аксельбант, а белоснежные бриджи были заправлены в мягкие сапоги до колен из черной кожи со сверкающими серебряными пряжками.
Ее платиновые волосы были стянуты в идеальный, высокий хвост строгой черной лентой, а на цепочке у горла мерцало старинное кольцо с надписью «Tibi, cum mundus nimis clamat».
Она выглядела не просто вызывающе — она выглядела ослепительно. Опасная, гордая, похожая на юного гвардейского генерала, спустившегося с парадного портрета.
Студенты Хогвартса онемели. Рон Уизли в своем кружевном кошмаре подавился воздухом, Гермиона в струящемся нежно-голубом платье потрясенно приоткрыла рот, а Драко Малфой, стоявший рядом с Пэнси Паркинсон, вдруг странно, едва заметно улыбнулся одними уголками губ.
А вот делегация Колдотворца отреагировала иначе.
Секундную паузу разорвал громовой, раскатистый хохот.
Двухметровый директор Кощей Кощеевич, облаченный в парадный парчовый кафтан, стукнул своим резным посохом о плиты пола так, что зазвенели хрустальные бокалы, и зааплодировал сухими костлявыми ладонями:
– Ай да девка! Ай да Громова! – прокаркал старик на весь зал, и в его черных глазах заплясали искры чистейшего восторга. – Матушка Екатерина в Зимний дворец въехала! Чистый гвардейский полк!
Русские студенты дружно подхватили смех своего наставника. Константин Юсупов с косой саженью в плечах шутливо вытянулся во фрунт, приложив руку к папахе:
– Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!
Оливия с идеальной светской невозмутимостью приложила ладонь к воображаемому козырьку, лихо щелкнув каблуками, и послала колдотворцам озорной взгляд.
План сработал на все сто процентов. Парни, заглядывавшиеся на нее всю неделю, стушевались: подойти к хрупкой девочке в платье было легко, но пригласить на танец офицера в парадной форме требовало колоссальной смелости. А девицы, готовившие язвительные шпильки по поводу ее наряда, попросту захлебнулись собственным ядом — соревноваться в пышности юбок с гусарским шиком было бессмысленно.
Чувствуя себя абсолютно свободной, Оливия взяла со столика бокал со сливочным пивом и с ленивой грацией двинулась вдоль стен.
– Прекрасный вечер для кадрили, барышня, – небрежно бросила она, останавливаясь перед стайкой раскрасневшихся шестикурсниц из Когтеврана и отвешивая безупречный, истинно дворянский поклон. – Не откажете ли бравому офицеру в одном танце?
Девушки сначала опешили, уставившись на ее разноцветные глаза, но затем прыснули со смеху. Высокая темноволосая когтевранка с вызовом вскинула подбородок:
– А почему бы и нет, господин генерал?
Оливия галантно подала ей руку и вывела на паркет. Она вела в танце уверенно, с той самой четкостью движений, которой ее годами учил Марк на тренировках по фехтованию. Через десять минут половина настороженности в зале рассеялась: Оливия с легкой иронией вальсировала с хихикающими сокурсницами, разбивая в прах остатки дурацкой школьной вражды.
Однако долго оставаться в роли недосягаемого шутника ей не позволили.
Когда грянула более медленная, тягучая мелодия, перед ней возникла внушительная преграда.
Виктор Крам, оставив на несколько минут сияющую Гермиону у столика с напитками, решительно преградил Оливии путь. Его алая дурмстранговская мантия была подбита мехом, а на лице играла тяжелая, волчья усмешка.
– Мундирът ти отива, Ливия, – пророкотал болгарин, смерив ее золотые эполеты одобрительным взглядом. – Но не мисли, че ще се измъкнеш от танц с мен само защото си облякла панталони. *(Мундир тебе идет, Ливия. Но не думай, что отвертишься от танца со мной только потому, что надела штаны.)*
– Ты рискуешь, Крам, – насмешливо отозвалась Оливия, вскинув бровь. – Мои шпоры могут поцарапать твои парадные сапоги.
– Преживял съм твоя бладжер, ще преживея и шпорите, – хмыкнул ловец и властно протянул ей широкую ладонь.
Отказывать национальному герою было глупо. Оливия вложила пальцы в его руку, и они закружились в танце. Крам вел тяжело, но надежно, глядя на нее сверху вниз с неприкрытой мужской теплотой:
– Ще ми липсваш в Дурмстранг, малката. Никой тук не умее да ме удря така, както ти. *(Мне будет не хватать тебя в Дурмстранге, мелкая. Никто здесь не умеет бить меня так, как ты.)*
– Зато целее будешь, Витя, – рассмеялась она.
Едва финальный аккорд затих, и Крам с поклоном вернул ее к колонне, как из толпы вынырнул Алексей Морозов. Его забинтованное запястье уже освободили от повязок, темно-синий кафтан Колдотворца сидел безупречно, а в глазах горел откровенный азарт.
– Ваше Величество, – с преувеличенно низким поклоном протянул русский чемпион, коснувшись груди. – Не вели казнить, вели слово молвить. Реванш на мечах вы мне не дали, так окажите милость хотя бы в мазурке. Или боитесь, что я вам ногу оттопчу?
– Морозов, ты неисправим, – вздохнула Оливия, но губы ее тронула улыбка. – Смотри, как бы я тебя снова через бедро не перекинула прямо посреди зала.
Танец с Алексеем вышел быстрым, почти дуэльным. Они двигались синхронно, с полуслова угадывая повороты и темп, словно два бойца, привыкшие чувствовать дистанцию в бою. Колдотворцы с трибун подбадривали своего чемпиона свистом, пока Оливия с легким презрением к законам гравитации кружилась по гладкому полу.
А третьим, ближе к полуночи, подошел Седрик Диггори.
Староста Пуффендуя подождал, пока его очаровательная спутница Чжоу Чанг отойдет к подругам, и робко приблизился к Оливии, стоявшей у ледяной скульптуры дракона. На его носу все еще виднелся тонкий белый след от заклятия мадам Помфри, а под глазом осталась едва заметная желтизна.
– Оливия... – начал он, и его уши моментально залила знакомая густая краска. – Я... эм... двери поблизости нет, так что я подумал...
Оливия тихо фыркнула в бокал, пряча улыбку:
– Надеешься, что я не сломаю тебе вторую половину лица, Диггори?
– Честно говоря, очень на это надеюсь, – с облегчением рассмеялся Седрик, протягивая руку. – Подаришь один танец? Обещаю не наступать на сапоги.
Их вальс был спокойным и удивительно мягким. Седрик держал ее бережно, словно боясь, что она снова исчезнет за очередной тяжелой дубовой дверью, а Оливия с тихим удовольствием отмечала, как Гарри за дальним столиком смотрит на них с нескрываемым, чисто братским облегчением.
Ближе к двум часам ночи, когда Weird Sisters уже вовсю сотрясали стены зала оглушительным магическим роком, Оливия ускользнула на заснеженную террасу.
Морозный шотландский воздух приятно остудил разгоряченное лицо. Она расстегнула верхние крючки тяжелого воротника мундира, подставив шею падающим снежинкам. Серебряное кольцо на цепочке приятно холодило кожу.
Шумный, полный безумия и драмы вечер остался за стеклянными дверями. Она пришла сюда на своих условиях, сломала чужие правила и заставила замок играть по ее законам.
«С днем рождения, Белый Кролик, – мысленно прошептала Оливия в морозную темноту, глядя на мерцающие сквозь тучи звезды и вспоминая мать. – Кажется, твой мундир пришелся мне впору».
А за спиной, в тени каменной арки, тихо скрипнул снег. Оливия не стала оборачиваться — лисий слух безошибочно узнал легкую, нервную поступь Драко Малфоя, вышедшего подышать воздухом. Но сегодня никто не собирался плакать.
Они просто молча стояли под зимним небом, слушая, как где-то вдалеке поет зачарованная метель.