← Назад к обзору

.

Анатомия искренности

– Ты слишком много двигаешься, – Тэхён нахмурился, не отрывая взгляда от блокнота. – Я пытаюсь поймать линию твоей челюсти, а ты постоянно возишься.

– У меня затекла нога, – отозвался Чонгук, всё же стараясь сохранять позу. – И вообще, здесь сквозняк. Ты не думал, что твоему натурщику может быть холодно?

Тэхён поднял глаза, скользнув ими по обнажённой груди Чонгука, где капли воды уже высохли, оставив едва заметные дорожки на коже. Он закусил кончик карандаша, и в этом жесте было столько неосознанной чувственности, что Чонгук невольно сглотнул. Смущение, которое сковывало Тэхёна еще десять минут назад, сменилось какой-то лихорадочной творческой зоркостью.

– Тебе не холодно, – отрезал Тэхён, снова утыкаясь в бумагу. – У тебя кожа горит. Я отсюда чувствую.

Чонгук тихо рассмеялся, и этот звук, низкий и вибрирующий, заставил руку Тэхёна дрогнуть. На листе появилась лишняя линия.

– Ладно, сдаюсь, – Тэхён с тихим вздохом отложил блокнот на край кухонного стола. – Ты невыносим как модель. Слишком много жизни, никакой статики.

– А ты хотел, чтобы я замер как статуя в музее? – Чонгук оттолкнулся от столешницы и в два шага преодолел расстояние между ними. – Тэхён-а, ты же сам сказал — я «живой». Так рисуй меня живым.

Он мягко отобрал блокнот и перевернул страницу. На плотной бумаге графитными штрихами был набросан его силуэт. Это не была сухая анатомическая зарисовка. Тэхён поймал нечто большее: то, как свет ложился на ключицы, как напрягались мышцы живота, когда Чонгук дышал. Но самым странным было выражение лица на рисунке — в нем было столько нежности, сколько сам Чонгук в себе редко замечал.

– Ты так меня видишь? – голос Чонгука стал тише.

Тэхён стоял совсем рядом, чувствуя исходящий от него жар. На кухне пахло остывающим чаем, грифелем и тем самым терпким гелем для душа.

– Я вижу тебя... разным, – Тэхён осторожно забрал блокнот обратно, но не убрал его, а просто прижал к себе. – Иногда ты кажешься мне слишком громким, слишком уверенным. Как будто у тебя вообще нет слабых мест. А потом ты выходишь из душа вот так, и я понимаю, что ты просто... человек. И это пугает меня больше всего.

– Почему пугает? – Чонгук протянул руку и коснулся кончиками пальцев подбородка Тэхёна, заставляя его поднять голову.

– Потому что к человеку можно привязаться, – шепотом ответил Тэхён. – А от человека можно получить рану. Статуи не причиняют боли.

Чонгук смотрел на него долго, пронзительно, словно пытался прочитать мысли, спрятанные за длинной челкой. Его ладонь скользнула с подбородка на шею, большой палец мягко погладил пульсирующую жилку.

– Я не статуя, Тэ. И я не собираюсь стоять на постаменте, чтобы ты просто на меня любовался издалека. Если ты хочешь рисовать — рисуй. Но если ты хочешь чувствовать — не смей закрываться.

Тэхён сглотнул, чувствуя, как внутри всё завязывается в тугой узел. Решимость, которая позволила ему поцеловать Чонгука первым, никуда не исчезла, она просто трансформировалась в это тягучее, томительное ожидание.

– Ты ведь знаешь, что я не умею наполовину, – Тэхён наконец отложил блокнот на стул, полностью освобождая руки. – Если я впускаю кого-то так близко, я... я теряю контроль.

– Потеряй его, – выдохнул Чонгук прямо ему в губы. – Со мной — можно.

Он снова притянул Тэхёна к себе, но на этот раз медленно, давая возможность отстраниться в любую секунду. Но Тэхён только подался навстречу, упираясь ладонями в широкие, еще чуть влажные плечи. Прикосновение к голой коже подействовало как электрический разряд.

Новый поцелуй был иным — не таким отчаянным, как первый, но куда более глубоким. В нем был вкус исследования. Тэхён пробовал Чонгука на вкус, запоминал мягкость его губ и твердость зубов, а Чонгук отвечал с такой жадностью, будто ждал этого момента вечность. Его руки, широкие и сильные, уверенно легли на талию Тэхёна, сминая ткань его домашней футболки, притягивая почти вплотную, не оставляя воздуха между ними.

Тэхён тихо застонал в поцелуй, когда ладонь Чонгука скользнула под край футболки, обжигая кожу холодом пальцев и жаром ладони. Это было слишком много и одновременно — катастрофически мало.

– Комната... – выдохнул Тэхён, когда Чонгук начал покрывать короткими поцелуями его челюсть и шею. – Пойдем в комнату.

Чонгук отстранился лишь на мгновение, чтобы заглянуть ему в глаза. Его зрачки были расширены, превращая радужку в узкое кольцо, а дыхание сбилось.

– Ты уверен? – переспросил он, и в этом вопросе не было насмешки, только серьезное, глубокое уважение к чужим границам. – Мы можем просто дорисовать. Или просто лечь спать. Я не тороплю, Тэхён.

Тэхён посмотрел на него — на этого невозможного, слишком настоящего человека, который только что предлагал ему отступить, хотя сам едва сдерживался. И в этот момент последняя тень сомнения исчезла.

– Я не хочу рисовать, – Тэхён взял его за руку, переплетая их пальцы. – И спать я тоже не хочу.

Они прошли в небольшую спальню, освещенную лишь мягким светом ночника. Здесь всё казалось другим — более интимным, более защищенным. Тэхён сел на край кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Чонгук стоял перед ним, всё еще без одежды выше пояса, и в полумраке его татуировки казались причудливыми узорами, оживающими при каждом движении.

– Ты всё еще боишься? – Чонгук опустился на колени перед ним, оказываясь лицом к лицу.

– Немного, – честно признался Тэхён. – Но это хороший страх. Знаешь, как перед прыжком в воду.

– Тогда прыгай, – улыбнулся Чонгук. – Я тебя поймаю. Обещаю.

Он потянулся к нижнему краю футболки Тэхёна. Тот замер, на секунду задержав дыхание, но затем сам приподнял руки, помогая снять одежду. Когда ткань была отброшена в сторону, Тэхён почувствовал себя пугающе беззащитным. Он инстинктивно попытался чуть ссутулиться, спрятать свои «острые углы», о которых всегда думал с таким неприятием.

Но Чонгук не дал ему этого сделать. Он положил ладони на плечи Тэхёна, расправляя их.

– Смотри на меня, – скомандовал он негромко. – Тэхён, посмотри.

Тот поднял взгляд.

– Ты прекрасен, – сказал Чонгук так просто и убежденно, будто констатировал очевидный факт, вроде того, что небо синее. – Каждая линия. Каждая тень. Если бы я умел рисовать так, как ты, я бы заполнил тобой все стены в этом городе.

Тэхён почувствовал, как к глазам подступили слезы — не от грусти, а от этого невыносимого, ошеломляющего принятия. Никто и никогда не смотрел на него так — не как на странного парня с блокнотом, не как на красивую картинку, а как на нечто бесценное.

– Чонгук...

– Тише, – Чонгук поднялся и сел рядом, обнимая его со спины, прижимаясь грудью к лопаткам. – Просто чувствуй.

Тэхён откинул голову ему на плечо, закрывая глаза. Тепло Чонгука окутывало его, убаюкивало тревогу. Он чувствовал, как сильные руки смыкаются на его животе, как губы Чонгука касаются плеча, оставляя невесомые поцелуи. Это было похоже на процесс исцеления.

– Знаешь, – прошептал Тэхён спустя долгое время, – я всегда думал, что искусство — это способ сбежать от реальности. Спрятаться в линиях и красках.

– А теперь? – Чонгук чуть повернул голову, щекоча его щеку своим дыханием.

– А теперь я думаю, что искусство — это то, что происходит прямо сейчас. Между нами.

Чонгук перевернул его к себе, заставляя лечь на подушки, и навис сверху, опираясь на локти. Его взгляд был полон такой нескрываемой любви, что у Тэхёна перехватило дыхание.

– Тогда давай сделаем этот шедевр незабываемым, – прошептал Чонгук.

И когда его губы снова накрыли губы Тэхёна, мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Остались только двое, тепло кожи, сбивчивый шепот и бесконечная, честная тишина, в которой больше не нужно было прятаться.

Утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь щель в шторах, Тэхён проснулся первым. Он лежал, прижавшись спиной к широкой груди Чонгука, который даже во сне не выпускал его из объятий. Рука Чонгука тяжелым, надежным грузом покоилась на его талии.

Тэхён осторожно, стараясь не разбудить его, повернул голову. Чонгук спал, уткнувшись носом в изгиб его шеи. Без своей обычной бравады он выглядел почти беззащитным — разметанные по подушке волосы, расслабленные черты лица.

Тэхён улыбнулся. Он тихонько высвободился из объятий и потянулся к тумбочке, где с вечера оставил блокнот и карандаш.

Он начал рисовать.

На этот раз линии ложились на бумагу мягко, почти ласково. Он рисовал не просто тело, не просто спящего человека. Он рисовал доверие. Он рисовал то чувство безопасности, которое обрел этой ночью.

Чонгук зашевелился, когда набросок был почти готов. Он приоткрыл один глаз и, увидев Тэхёна с блокнотом, хрипло рассмеялся.

– Опять? Ты неисправим.

– Спи, – прошептал Тэхён, не отрываясь от работы. – Я почти закончил.

Чонгук приподнялся на локте, глядя на него с нескрываемым обожанием.

– И как называется эта картина?

Тэхён на секунду задумался, глядя на солнечный зайчик, пляшущий на плече Чонгука.

– «Анатомия искренности», – ответил он наконец. – Потому что теперь я знаю, как она выглядит.

Чонгук притянул его к себе, забирая блокнот и откладывая его в сторону.

– К черту теорию, – пробормотал он, вовлекая Тэхёна в ленивый утренний поцелуй. – Перейдем к практике.

Тэхён рассмеялся, обнимая его за шею. Теперь он знал точно: ему больше не нужна броня из свитеров. Ему вообще больше не нужно было прятаться. Потому что рядом был тот, кто видел его настоящего — и любил каждую его деталь.