_
Смерть среди лепестков жасмина
Замок Карозара превратился в нарядную ловушку. Повсюду развешивали гирлянды из магических кристаллов, которые светились мягким голубым светом, имитируя блики на воде — дань уважения невесте из рода Озерных Рысей. Воздух был пропитан тяжелым, приторным ароматом жасмина и свежеиспеченного миндального печенья. Кухня работала на износ, и запахи изысканных яств — запеченной дичи, пряных соусов и редких фруктов — казались мне тошнотворными.
Я выполнял свои обязанности с механической точностью. Проверял списки гостей, расставлял слуг, следил за тем, чтобы серебро сияло ярче глаз придворных дам. Я улыбался — вежливо, едва заметно, как и подобает идеальному дворецкому. Но внутри меня, за ребрами, клокотала черная, вязкая магма. Мой гнев медоеда, который я годами учился усмирять, теперь превратился в холодную, ядовитую ненависть. Я ненавидел каждый кристалл, каждую ленту, каждую рысь, что переступала порог нашего дома.
С Сашей мы не виделись уже неделю. Карозар обставил всё так, чтобы у наследника не оставалось ни секунды свободного времени. Ритуальные омовения, примерки, бесконечные беседы с будущим тестем. Я видел только белую тень, мелькавшую в дальних коридорах под охраной гвардейцев, и это отсутствие близости выжигало меня изнутри.
– Павел, ты выглядишь... безупречно. Как всегда.
Я вздрогнул и обернулся. В малой гостиной, у окна, стояла Иллия. Она наблюдала за тем, как я поправляю тяжелую бархатную штору. Её взгляд был слишком внимательным, слишком понимающим.
– Благодарю, госпожа Иллия, – я склонился в поклоне, голос мой был ровным и сухим, как старый пергамент. – Мы стараемся, чтобы торжество прошло на высшем уровне.
– Ты держишься молодцом, – она подошла ближе, и я почувствовал знакомый запах лаванды. – Карозар доволен твоим рвением. Он считает, что ты наконец смирился со своим местом.
– Мое место — служить вашему дому, госпожа.
Иллия вздохнула и коснулась моей руки. Её пальцы были теплыми, но я невольно напрягся.
– Перестань, Павел. Здесь никого нет. Скажи мне... тебе больно?
Я попытался уйти от ответа, отвернувшись к окну, чтобы сделать вид, будто поправляю складку ткани.
– У меня много работы, госпожа. Подготовка к свадьбе такого масштаба требует концентрации, а не эмоций.
– Не лги мне, – она зашла с другой стороны, заглядывая мне в глаза. – Я вижу, как дрожат твои пальцы, когда ты берешь списки гостей. Я вижу, как ты куришь свои горькие травы одну за другой. Павел, я спрашиваю тебя как мать того, кого ты любишь. Тебе больно?
Я замер. Маска дворецкого на мгновение дала трещину. Перед глазами вспыхнул образ Саши, целующего Мирабель в саду, его белая рука на её серой талии. Горло перехватило спазмом, и я с трудом выдавил одно единственное слово:
– Очень.
Иллия печально улыбнулась и погладила меня по плечу.
– Мне жаль. Поверь, мне правда жаль, что мир устроен именно так. Но ты должен выстоять этот день. Ради него.
Я ничего не ответил. Что я мог сказать? Что я хочу сжечь этот замок до основания? Что я мечтаю вырвать сердце Карозару за то, что он делает с нами? Я просто поклонился и вышел, чувствуя, как в груди разрастается ледяная пустота.
В коридоре я столкнулся с самим Карозаром. Король-пума был в превосходном расположении духа, хотя со мной он оставался всё таким же холодным и официальным, как в тот день, когда привез меня сюда шестилетним сиротой.
– Павел, – он остановился, окинув меня оценивающим взглядом. – Завтра на церемонии ты будешь стоять у правого входа в зал. Следи за порядком среди младших слуг. Надеюсь, инцидентов не будет.
– Разумеется, господин Карозар, – ответил я, глядя в его ониксовые глаза. – Всё будет исполнено в лучшем виде.
– Хорошо. Ты оправдал мои вложения, медоед. Несмотря на те... юношеские глупости, ты вырос в полезный инструмент. После свадьбы я подумаю о твоем повышении.
«Инструмент», – подумал я, провожая его взглядом. – «Ты даже не представляешь, насколько острым может быть этот инструмент, если его прижать к горлу».
День свадьбы наступил внезапно, словно удар грома. Зал был заполнен знатью, ароматы цветов и дорогих духов смешивались в удушливый коктейль. Я стоял на своем посту, прямой и неподвижный, как статуя. Мое сердце, казалось, замедлило свой бег, готовясь к прыжку в бездну.
А потом двери распахнулись.
Когда Саша вошел в зал, у меня в буквальном смысле ушла земля из-под ног. Я видел его тысячи раз, я знал каждый волосок на его теле, каждый шрам, каждую родинку. Но сейчас... он был великолепен. Ошеломителен. Магически прекрасен.
На нем был камзол из тяжелого белого шелка, расшитый живым серебром, которое мерцало, словно по ткани пробегали крошечные молнии. Его грива была уложена назад, обнажая благородный лоб и сияющие белые глаза. На плечах — плащ из прозрачной ткани, которая переливалась всеми цветами радуги, напоминая северное сияние. Он шел, и казалось, что сам воздух вокруг него вибрирует от заключенной в нем силы.
В моей голове не находилось слов. «Волшебно» было слишком слабым, «завораживающе» — слишком плоским. Он был воплощением самой чистоты и мощи нашего мира. И он шел не ко мне.
Я слушал речь священника, и каждое слово вонзалось в мои уши раскаленными иглами. «Союз двух великих династий...», «Слияние воды и молнии...». Я видел, как Саша берет кольцо. Видел, как его длинные, изящные пальцы скользят по руке Мирабель.
Когда он надевал кольцо на её палец — кольцо, которое должно было принадлежать мне по праву любви, а не по праву крови — я почувствовал себя ничтожеством. Жалким, пепельно-серым гибридом, который стоит в тени и наблюдает за чужим триумфом.
– Объявляю вас мужем и женой, – провозгласил священник.
Саша наклонился и поцеловал её. Это был не тот отчаянный, жадный поцелуй, которым он одарял меня в темноте. Это был холодный, выверенный жест обладания. Но для толпы это выглядело как сказка.
Я улыбался. Я хлопал вместе со всеми. На банкете я произносил тосты, желая молодым долголетия и процветания, и мой голос не дрогнул ни разу. Я был идеальным актером в этом театре абсурда. Но внутри я умирал. Каждое «Горько!», каждый смех гостей вырывали из моей души кусок живого мяса. Я смотрел на Сашу, и наши взгляды на мгновение встретились. В его глазах я увидел ту же муку, что терзала меня, но он тут же отвел взгляд, возвращаясь к своей роли.
«Ты жалок, Павел», – шептал мой внутренний голос. – «Ты стоишь здесь, подаешь вино женщине, которая сегодня ночью будет в его постели. Ты — пустое место. Тень, которую забудут, как только погаснут свечи».
Ночь опустилась на замок как погребальный саван. Гости разошлись, музыка затихла. Я шел по коридору в сторону своих покоев, мечтая только об одном — закрыться и провалиться в забытье. Мой путь пролегал мимо восточного крыла, где располагались покои новобрачных.
Я старался идти быстро, не глядя по сторонам. Но тишина замка сыграла со мной злую шутку.
Сквозь тяжелые дубовые двери до меня донесся звук. Тонкий, надрывный стон. Стон женщины, испытывающей наслаждение.
Я замер. Мир вокруг меня рассыпался на тысячи ледяных осколков. Этот звук добил меня окончательно. Всё мое самообладание, вся моя гордость, всё то, что я строил пятьдесят лет — всё рухнуло. Я представил их там, за дверью. Его руки на её плечах. Его молнии, откликающиеся на её воду. Его губы, шепчущие не мне...
Я не помню, как добежал до своей комнаты. Я захлопнул дверь и рухнул в угол, забившись в него, как раненый зверь.
Слезы, которые я сдерживал весь день, хлынули из глаз горячими, солеными ручьями. Я не плакал — я выл, зажимая рот рукой, чтобы никто не услышал моего позора. Мое тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь.
– Почему... почему не я? – шептал я, задыхаясь от собственной боли. – За что мне это, Саша?
Я начал царапать стену. Сначала просто от бессилия, но потом гнев медоеда снова проснулся, требуя выхода. Я впивался когтями в камень и дерево, сдирая краску, вырывая щепки. Я царапал пол, не замечая, как ломаются ногти.
Физическая боль была благословением. Она была реальной, понятной, в отличие от той невыносимой агонии, что разрывала сердце. Я продолжал терзать угол комнаты, пока не почувствовал, что пальцы стали скользкими.
Я остановился и посмотрел на свои руки. Они были полностью в крови. Кровь медоеда — густая, темная — пачкала серую стену и пол. Боль в сорванных ногтях была острой, пульсирующей, и на мгновение она действительно притупила моральное страдание.
Я сидел в луже собственной крови и смотрел в пустоту.
«Я — ничтожество», – думал я, слизывая соленую влагу с губ. – «Я сижу здесь и плачу, как брошенный щенок, пока он выполняет свой долг. Я позволил им сломать себя».
Но где-то глубоко внутри, под слоями горя и унижения, всё еще тлел маленький уголек. Тот самый огонь, который Саша называл моим домом.
Я знал, что завтра я встану. Я умою лицо, перевяжу руки и снова надену красную рубашку. Я снова буду подавать им завтрак, буду вежлив с Мирабель и официален с Карозаром. Я буду терпеть. Потому что медоеды не умирают от разбитого сердца. Мы просто становимся злее.
Я прижался окровавленным лбом к холодной стене и закрыл глаза. В эту ночь я позволил себе быть слабым. Я позволил себе проиграть. Но завтра... завтра я снова стану тенью. Тенью, у которой есть клыки и огонь. И если этот мир думает, что он забрал у меня всё — он ошибается. У меня осталось самое опасное оружие — моя тихая, невидимая преданность, которая переживет любые свадьбы и любые династии.
Я буду ждать. Сколько бы десятилетий ни потребовалось. Я буду рядом, когда молнии Саши начнут выжигать его изнутри от этой фальшивой жизни. И когда он упадет — я буду единственным, кто его поднимет.
С этой мыслью я уснул прямо там, в углу, на окровавленном полу, под шепот жасмина, доносящийся из открытого окна. Завтра будет новый день. И я буду готов.