← Назад к обзору

_

Дым и пепел в лазурных глазах

– Господин Александр, ваша бутоньерка сдвинулась на два миллиметра вправо. Позвольте, – я протянул руку, и мои пальцы, привыкшие к рукояти меча и огненным сферам, замерли у его груди.

Саша стоял неподвижно, глядя куда-то поверх моей головы. Его белая шерсть, вычесанная до зеркального блеска, сияла в утреннем свете, а парадный мундир цвета грозового неба делал его похожим на ожившее божество. Но в этом божестве не было искры. Только холодная, мертвая покорность.

– Спасибо, Паша, – его голос прозвучал бесцветно. – Отец будет доволен. Сегодня решающий день.

– Княжна Мирабель из рода Озерных Рысей — достойная партия, – я произнес эти слова механически, чувствуя, как внутри, где-то под ребрами, ворочается раскаленный ком. – Её магия воды сбалансирует ваши молнии. Ваши дети будут...

– Замолчи, – резко перебил он. Его хвост хлестнул по воздуху, едва не задев вазу на столике. – Не смей говорить о детях. Не ты.

Я склонил голову, пряча глаза. В горле стоял горький привкус травяного дыма. Я начал курить неделю назад, когда Карозар официально объявил о помолвке. Это были дорогие самокрутки из сушеных листьев горного чая и редких кореньев — они не дурманили разум, как опиум, но давали иллюзию тепла, заменяя собой тот огонь, который я больше не имел права выпускать наружу. Стоили они целое состояние, но это была единственная роскошь, которую я позволял себе, чтобы не сойти с ума.

Мы вышли в сад Лазурного дворца. Воздух здесь был пропитан влагой и ароматом лилий. Мирабель ждала у фонтана. Она была изящна: тонкие кисточки на ушах, шкура цвета предрассветного тумана и глаза, напоминающие глубокие омуты. Типичная рысь. Хищница, спрятанная за слоями шелка и фальшивых улыбок.

– Принц Александр, – она присела в глубоком реверансе, и её длинный хвост кокетливо обвился вокруг лодыжки. – Какая чудесная погода для прогулки.

– Безусловно, княжна, – Саша принял её руку, и они медленно пошли по аллее.

Я следовал за ними на расстоянии пяти шагов. Моя роль была проста: тень. Охранник. Мебель. Я видел, как она наклоняется к нему, как её плечо касается его плеча. Внутри меня скреблась пустота, та самая, о которой предупреждала гадалка. Она нашептывала мне, что я — ничто. Что я — старый медоед-гибрид, который никогда не даст Саше наследника, никогда не наденет ему на палец родовое кольцо. Слова Иллии о том, что я никогда не стану законным супругом, звенели в моих ушах похоронным звоном.

«Ты — тупик эволюции, Павел, – шептал внутренний голос. – Ты — мертвая ветвь. А она — жизнь. Она — продолжение его крови».

Я достал самокрутку и чиркнул когтем по кремню, встроенному в мундштук. Густой, ароматный дым наполнил легкие. Я смотрел на их спины — белую и серую — и чувствовал, как гнев начинает плавить мой самоконтроль. Медоеды однолюбы. Мы не делимся. Мы вцепляемся в свое и держим до тех пор, пока челюсти не сведет судорогой или пока смерть не разнимет нас. Видеть его с другой было физической пыткой, сравнимой с медленным сдиранием кожи.

Они остановились у беседки, увитой плетистыми розами. Мирабель что-то прошептала, и Саша рассмеялся — тем самым коротким, вежливым смехом, который он выучил специально для таких случаев.

– Александр, вы так серьезны, – она потянулась к его лицу, поправляя выбившуюся прядь белых волос. – Неужели государственные дела занимают вас даже в такой момент?

– О, княжна, рядом с вами сложно думать о чем-то, кроме красоты этого сада, – ответил он, и я увидел, как его рука опустилась на её талию.

Дым в моих легких стал горьким, как желчь. Я сжал кулаки так, что когти впились в ладони до крови. Мой пушистый хвост замер, вытянувшись струной. Я чувствовал, как магия огня пульсирует в кончиках пальцев, требуя выхода. Мне хотелось превратить этот сад в пепелище. Хотелось прыгнуть, одним точным ударом сломать этой кошке хребет, сорвать с неё эти дурацкие шелка и зарычать на весь мир, что он — мой. Что каждая частица его тела, каждая искра его молнии принадлежит мне.

Но я стоял. Я курил свой дорогой чай и смотрел, как Мирабель приподнимается на цыпочки.

Саша наклонился. Их губы встретились в долгом, церемониальном поцелуе. В этот момент небо над ними на мгновение посветлело — его магия молнии отозвалась на прикосновение чужой силы.

Мир вокруг меня подернулся красной дымкой. Гнев медоеда — это не просто эмоция, это стихийное бедствие. Я чувствовал, как зубы непроизвольно обнажаются в оскале. Воздух вокруг меня начал дрожать от жара. Еще секунда — и я бы сорвался.

– Павел, принеси княжне накидку, – внезапно произнес Саша, не оборачиваясь. – Становится прохладно.

Его голос подействовал как ушат ледяной воды. Я замер, тяжело дыша. Дым самокрутки окутал мое лицо, скрывая искаженные яростью черты.

– Слушаюсь, господин, – прохрипел я.

Я развернулся и почти бегом направился к гостевому дому. Мне нужно было уйти. Скрыться. Спрятать этого зверя, который выл внутри меня, требуя крови.

Я заперся в своей комнате и рухнул на стул, прижимая ладони к лицу. Мое тело била крупная дрожь. Ревность была такой острой, что я едва не терял сознание. Я ненавидел Карозара за этот план, ненавидел Мирабель за её грацию, ненавидел Иллию за её правду и больше всего — ненавидел себя за свою беспомощность.

Прошло около часа. Солнце начало клониться к закату, окрашивая стены комнаты в багровые тона. Дверь тихо скрипнула и закрылась на засов. Я не поднимал головы, зная этот шаг, этот запах озона, который всегда предварял его появление.

– Уйди, Саша, – глухо сказал я. – У меня закончились накидки.

– Паша, посмотри на меня.

Я поднял взгляд. Он стоял у двери, сорвав с себя шейный платок и расстегнув мундир. Его белая шерсть казалась серой в сумерках, а в глазах метались искры.

– Ты молодец, – он подошел ближе и присел передо мной на корточки, кладя руки на мои дрожащие колени. – Ты выдержал. Я чувствовал твой гнев за версту. Казалось, розы завянут от твоего жара.

– Ты целовал её, – я схватил его за запястья, сжимая их до синяков. – Ты касался её так, будто она имеет значение. Саша, я чуть не убил её. Я видел, как её горло открыто для удара... я медоед, мы не умеем смотреть, как наше забирают другие!

– Тише, тише... – он придвинулся вплотную, утыкаясь лбом в мой лоб. – Ты думаешь, мне было приятно? Её губы пахнут тиной и рыбой. Её магия — как стоячее болото. Я делал то, что должен, чтобы отец успокоился. Чтобы он перестал копать под тебя.

– Но ты женишься на ней! – я почти кричал, впиваясь пальцами в его плечи. – Ты дашь ей то, чего я никогда не смогу дать. Ты дашь ей наследников. Ты сделаешь её королевой, а я... я буду стоять в углу и подавать вам вино на годовщины! Я помню, что сказала твоя мать. Я — никто в твоем официальном мире.

Саша резко выпрямился и обхватил мое лицо ладонями. Его глаза светились белым пламенем.

– Послушай меня, старый упрямый барсук, – прошипел он. – Наследники — это вопрос политики. Это кровь для короны, не более. Но моя жизнь, моя душа и моя постель принадлежат тебе. Ты — мой дом. Ты — тот, к кому я прихожу, когда маски становятся слишком тяжелыми. Думаешь, я позволю ей коснуться меня так, как касаешься ты?

Он притянул меня к себе, и я буквально врос в него. Мой пушистый хвост мгновенно обвился вокруг его бедер, сжимая их с такой силой, что он невольно вскрикнул. Ревность медоеда не проходит просто так — она требует подтверждения собственности, требует боли и страсти.

– Я ненавижу их всех, – прошептал я, зарываясь лицом в его шею, кусая нежную кожу. – Я хочу запереть тебя в подземелье, чтобы никто никогда не видел твоих глаз.

– Запри, – выдохнул он, подставляясь под мои укусы. – На эту ночь я твой узник. Делай что хочешь, только не смотри на меня так, будто я уже умер.

Я сорвал с него мундир, чувствуя, как мой внутренний огонь наконец находит выход. Это не был нежный секс — это была борьба, утверждение власти. Я клеймил его, оставляя багровые следы на белоснежной шкуре, перекрывая запах озерной воды своим запахом — запахом дыма, мускуса и яростной любви.

– Ты мой, – рычал я, вжимаясь в него всем телом. – Слышишь? Только мой.

– Только твой, Паша... – он выгибался под моими руками, его молнии щекотали мою кожу, заставляя волосы на загривке вставать дыбом. – Всегда.

Позже, когда мы лежали в темноте, тяжело дыша, и наши хвосты были сплетены в тугой узел, Саша заговорил снова. Его голос был тихим и серьезным.

– Отец думает, что он победил. Он видит послушного сына и верного слугу. Пусть видит. Чем больше он будет уверен в своей победе, тем меньше он будет смотреть в нашу сторону. Мы будем играть в эту игру, Паша. Столько, сколько потребуется.

– А если я не выдержу? – я посмотрел на него. – Если однажды я всё же сорвусь и выпущу огонь в твою невесту?

Саша улыбнулся — той самой наглой, самолюбивой улыбкой, которую я так любил.

– Тогда я помогу тебе замести следы и скажу отцу, что это был несчастный случай с молнией.

Я хмыкнул, чувствуя, как ревность наконец отступает, сменяясь привычной, тяжелой нежностью. Я знал, что завтра всё начнется сначала. Снова этикет, снова Мирабель, снова дым сигарет и роль тени. Но пока его рука лежит на моем плече, а наши хвосты связаны так крепко, что их не распутать, я смогу терпеть.

Потому что я медоед. И я уже вцепился в свою добычу. И никакие рыси, никакие короли и никакие законы природы не заставят меня разжать челюсти.

– Спи, Саша, – сказал я, закрывая глаза. – Завтра я снова буду твоим идеальным дворецким.

– А я буду твоим идеальным проклятием, – ответил он, засыпая на моей груди.

В комнате пахло озоном и остывающим чаем. За окном шумело чужое озеро, но здесь, в круге нашего тепла, мир был прост и понятен. Огонь и молния. Пепел и свет. Мы были невозможны, но мы были единственной правдой в этом замке из лжи. И этого было достаточно, чтобы прожить еще один день. И еще сотню лет после.