← Назад к обзору

Фиктивный

Осколки фарфора и шёпот клятв

– Ты думал, что я не узнаю? – голос Чимина, обычно бархатный и обволакивающий, сейчас напоминал треск ломающегося льда.

Он стоял посреди гостиной, освещённый лишь тусклым светом настенных бра. В его руке был зажат крошечный клочок бумаги — записка с адресом и временем, которую Чонгук так тщательно прятал в подкладке своей куртки.

Чонгук замер в дверях, его пальцы всё ещё сжимали лямку рюкзака. Сердце колотилось о рёбра с такой силой, что, казалось, его стук заполнял всё пространство огромного, холодного дома. Он снова попытался. Снова поверил, что сможет перехитрить человека, который купил его жизнь.

– Это просто... это просто адрес галереи, Чимин-щи, – голос омеги сорвался на предательский шёпот. – Я хотел посмотреть на работы молодых художников. Ты ведь сам говорил, что мне нужно развиваться.

Чимин медленно сократил расстояние между ними. От него исходил тяжёлый, удушающий запах горького шоколада — аромат его гнева, который всегда заставлял Чонгука чувствовать себя маленьким и беззащитным. Альфа остановился в шаге от него, и Чонгук инстинктивно втянул голову в плечи.

– В два часа ночи? В заброшенном портовом районе? – Чимин протянул руку и нежно, почти ласково, коснулся подбородка мужа, заставляя того поднять голову. – Не лги мне, Чонгук-и. Я прощаю тебе страх, я прощаю тебе капризы, но я никогда не прощу ложь.

– Я ненавижу тебя! – выкрикнул Чонгук, и слёзы, которые он так долго сдерживал, брызнули из его глаз. – Я ненавижу этот дом, эти стены, эти проклятые подарки! Ты думаешь, что если ты надел на меня кольцо и закрыл долги моего отца, то я стал твоей вещью?

Чимин на мгновение замер. Его глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку. В этом взгляде не было ярости — там было нечто более пугающее: холодная, расчётливая решимость.

– Вещью? Нет, малыш, – Чимин придвинулся ещё ближе, обдавая лицо Чонгука горячим дыханием. – Вещи можно заменить. А ты... ты — моё сердце. Но если сердце начинает болеть и мешать работать, его нужно лечить. Жёстко и радикально.

Он рывком сорвал рюкзак с плеча Чонгука и отшвырнул его в сторону. Послышался звон разбитого стекла — внутри была термос и пара личных вещей. Чонгук вскрикнул, когда сильные пальцы альфы сомкнулись на его предплечье.

– Пожалуйста... Чимин-щи, мне больно! – Чонгук попытался вырваться, но хватка была железной.

– Тебе будет больнее осознавать, что ты никогда не выйдешь отсюда без моего разрешения, – Чимин буквально потащил его по лестнице на второй этаж.

Омега упирался, его ноги скользили по дорогому паркету, он хватался за перила, но разница в силе была колоссальной. Чимин не обращал внимания на его всхлипы и мольбы. Он втащил Чонгука в их общую спальню и толкнул на огромную кровать.

– Сиди здесь, – приказал он, тяжело дыша.

Чимин подошёл к шкафу и достал оттуда тонкий кожаный ремень. Чонгук сжался в комок, забиваясь в угол кровати, его глаза расширились от первобытного ужаса. Он помнил прошлое наказание, помнил, как горела кожа и как унизительно было просить прощения, уткнувшись в колени своего мучителя.

– Нет, Чимин, умоляю... я больше не буду, клянусь! – Чонгук закрыл лицо руками, содрогаясь от рыданий. – Я просто хотел увидеть маму... я не собирался убегать навсегда, я просто хотел поговорить с ней!

Чимин остановился, его рука с зажатым ремнём дрогнула. Он посмотрел на дрожащего омегу, на его искусанные губы и опухшие от слёз глаза. На мгновение в сердце альфы шевельнулось что-то похожее на жалость, но он быстро подавил это чувство. В его мире слабость означала потерю контроля. А потерять контроль над Чонгуком для него было равносильно смерти.

– Твоя мама в порядке, Чонгук. Я отправляю ей деньги, она живёт в лучшем санатории, – Чимин сел на край кровати, его голос стал пугающе спокойным. – Но ты... ты нарушил наше соглашение. Ты снова попытался обмануть охрану. Ты снова заставил меня волноваться.

– Ты не волнуешься, ты просто боишься потерять свою игрушку! – выплюнул Чонгук, хотя голос его дрожал.

Чимин резко подался вперёд, хватая Чонгука за лодыжку и подтягивая его к себе.

– Послушай меня внимательно, – прошипел он, нависая над омегой. – Я мог бы запереть тебя в подвале. Я мог бы приковать тебя к этой кровати. Я мог бы сделать так, что ты забыл бы, как выглядит солнечный свет. Но я даю тебе шанс. Последний шанс.

Он отбросил ремень в сторону. Чонгук замер, не веря своему счастью. Но Чимин не собирался его отпускать. Он поднялся, подошёл к двери и повернул ключ в замке. Затем он вытащил из кармана телефон Чонгука и с размаху бросил его в стену. Аппарат разлетелся на куски.

– С этого дня, – Чимин начал медленно расстегивать пуговицы своей рубашки, – твоим миром буду я. Твоей связью с реальностью буду я. Твоим единственным желанием будет получить мою похвалу.

– Что ты делаешь? – прошептал Чонгук, пятясь назад, пока не упёрся спиной в изголовье кровати.

– Я собираюсь напомнить тебе, кому ты принадлежишь, – Чимин навис над ним, его феромоны подавляли, заставляя омегу чувствовать слабость в коленях и странное, постыдное возбуждение, смешанное со страхом. – И на этот раз я не буду нежным.

Этой ночью стены спальни слышали не только крики протеста, но и тихие, ломаные стоны. Чимин брал его жёстко, без прелюдий, впечатывая своё имя в сознание Чонгука. Он оставлял метки на его шее, плечах и бёдрах — яркие, багровые пятна, которые будут напоминать омеге о его поражении ещё долгое время. Каждое движение альфы было пропитано одержимостью. Он не просто занимался любовью — он клеймил свою собственность.

Когда всё закончилось, Чимин не ушёл. Он прижал к себе совершенно сломленного, всхлипывающего Чонгука, укрывая его одеялом. Он гладил его по влажным волосам, шепча на ухо слова, которые должны были звучать как утешение, но ощущались как приговор.

– Глупый мой мальчик... Зачем ты доводишь меня до этого? Ты ведь знаешь, что я люблю тебя больше жизни. Ты — моё всё.

Чонгук молчал. Он лежал, глядя в темноту, чувствуя, как внутри него что-то окончательно умирает. Он понял, что из этой золотой клетки нет выхода. Чимин не просто запер его в доме — он пробрался под его кожу, в его мысли, в его кровь.

***

Прошла неделя. Чонгук не выходил из спальни. Еду ему приносил сам Чимин, он же помогал ему мыться, словно ребёнку. Омега стал тихим и апатичным. Он почти не разговаривал, отвечая лишь короткими кивками или односложными фразами. Его глаза, когда-то полные жизни и огня, теперь напоминали стоячую воду.

Чимин был доволен. Ему казалось, что он наконец-то добился того самого идеального равновесия. Чонгук был послушным, он не пытался бежать, он принимал ласки мужа без сопротивления.

– Посмотри, что я тебе принёс, – Чимин вошёл в комнату, держа в руках большой свёрток.

Чонгук, сидевший у окна и смотревший на заснеженный сад, медленно повернул голову.

– Что это? – тихо спросил он.

– Новые краски и холсты. Самые лучшие, из Италии, – Чимин улыбнулся, присаживаясь рядом и целуя мужа в висок. – Я хочу, чтобы ты снова начал рисовать. Твоя студия уже готова, я приказал обновить там всё оборудование.

– Я не хочу рисовать, – ответил Чонгук, возвращая взгляд к окну.

– Почему, малыш? Ты ведь так любил это.

– Раньше я рисовал то, что видел в мире. А теперь... теперь я вижу только эти стены. Какой смысл рисовать тюрьму в разных ракурсах?

Чимин почувствовал, как внутри него кольнуло раздражение, но он быстро подавил его. Он обнял Чонгука за талию, притягивая к себе.

– Это не тюрьма, Чонгук. Это наш дом. Место, где ты в безопасности. Неужели тебе так плохо со мной?

Чонгук повернулся к нему. В его взгляде на мгновение промелькнула прежняя сталь, но она тут же погасла, сменившись бездонной усталостью.

– Ты ведь знаешь ответ, Чимин-щи. Ты купил меня, ты сломал меня, ты заставил меня ненавидеть самого себя за то, что моё тело тянется к тебе, даже когда разум кричит от ужаса. Ты победил. Чего ещё ты хочешь?

Чимин замер. Эти слова ударили его сильнее, чем любая пощёчина. Он всегда считал, что его любовь — это спасение для Чонгука. Он верил, что даёт ему лучшую жизнь. Но глядя в эти пустые глаза, он впервые в жизни засомневался.

– Я хочу, чтобы ты любил меня, – прошептал он, утыкаясь лицом в изгиб плеча омеги.

– Любовь нельзя купить, – Чонгук горько усмехнулся. – И её нельзя выбить ремнём. Ты получил мою преданность, моё тело, моё время. Но моя любовь... она умерла в ту ночь в горах, когда ты впервые показал мне, кто ты на самом деле.

Чимин резко отстранился. Его лицо исказилось от боли и гнева.

– Ты лжёшь! – выкрикнул он, вскакивая с места. – Ты любишь меня! Я чувствую это, когда ты прижимаешься ко мне во сне, когда ты шепчешь моё имя!

– Это не любовь, Чимин. Это стокгольмский синдром. Это инстинкт выживания, – Чонгук поднялся и подошёл к нему вплотную. – Ты хочешь правду? Хорошо. Я останусь здесь. Я буду твоим идеальным мужем. Я буду рожать тебе детей, если ты этого захочешь. Но знай: каждый раз, когда ты будешь касаться меня, я буду представлять на твоём месте кого-то другого. Кого-то, кто не покупает людей.

Чимин замахнулся, его рука замерла в воздухе в паре сантиметров от лица Чонгука. Омега даже не моргнул. Он смотрел на мужа с вызовом, словно приглашая его нанести удар.

– Ударь меня, – прошептал он. – Сделай то, что ты умеешь лучше всего. Покажи свою силу.

Рука Чимина задрожала и медленно опустилась. Он выглядел так, будто его только что лишили кислорода. Весь его мир, который он так тщательно выстраивал, начал рушиться. Он понял, что запер Чонгука в золотой клетке, но при этом сам оказался в ловушке. Он был рабом своего желания обладать этим мальчиком, но чем сильнее он сжимал хватку, тем меньше от настоящего Чонгука оставалось в его руках.

– Уходи, – глухо произнёс Чимин, отворачиваясь.

– Куда? – Чонгук удивлённо приподнял бровь. – Ты ведь запер все двери.

– Уйди в свою студию. Делай что хочешь. Я не трону тебя.

Чимин вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Он спустился в кабинет, достал бутылку виски и начал пить прямо из горлышка. Его трясло. Он ненавидел Чонгука за эти слова, но ещё больше он ненавидел себя за то, что они были правдой.

В ту ночь Чимин не пришёл в спальню. Он сидел в кабинете, глядя на мониторы камер видеонаблюдения. Он видел, как Чонгук долго стоял у окна, как потом он всё-таки подошёл к холсту и начал что-то быстро рисовать.

Чимин увеличил изображение. Чонгук рисовал птицу. Огромного чёрного ворона, чьи крылья были прибиты к холсту золотыми гвоздями. Из-под гвоздей текла кровь, но птица всё равно пыталась взлететь, её клюв был раскрыт в беззвучном крике.

Альфа закрыл лицо руками. Он понял, что совершил нечто непоправимое. Он хотел спасти Чонгука от мира, но в итоге стал для него самым страшным кошмаром этого мира.

На следующее утро Чимин вошёл в студию. Чонгук спал прямо на полу, свернувшись калачиком возле своего мольберта. Его пальцы были испачканы в тёмной краске. Чимин осторожно подошёл к картине. Ворон на холсте выглядел пугающе живым. Но в углу картины маленькими буквами было написано: «Прости меня за то, что я не могу тебя любить».

Чимин опустился на колени рядом с мужем и осторожно взял его за руку.

– Нет, Чонгук-и... это ты прости меня, – прошептал он, и слеза скатилась по его щеке, падая на ладонь омеги.

Он понял, что больше не может так продолжать. Он не мог видеть, как это прекрасное существо увядает в его руках.

– Чонгук, проснись, – Чимин легонько потряс его за плечо.

Омега открыл глаза, в его взгляде мгновенно вспыхнул привычный страх.

– Чимин-щи? Я... я просто заснул, я сейчас всё уберу...

– Тише, – Чимин помог ему сесть. – Послушай меня. Я... я совершил много ошибок. Я думал, что смогу заставить тебя быть счастливым рядом со мной. Но я вижу, что только причиняю тебе боль.

Чонгук настороженно молчал, ожидая подвоха.

– Сегодня я отвезу тебя к маме, – Чимин с трудом выговорил эти слова, каждое из них отдавалось физической болью в его груди. – Ты сможешь остаться там столько, сколько захочешь. Я дам тебе денег, я не буду следить за тобой. Если ты решишь никогда не возвращаться... я подпишу бумаги о разводе.

Чонгук замер, его рот приоткрылся от изумления.

– Ты... ты серьёзно? Это не шутка? Это не очередное наказание?

– Нет, – Чимин горько улыбнулся. – Это мой последний подарок тебе. Твоя свобода.

Чонгук вскочил на ноги, его лицо преобразилось. В его глазах снова вспыхнул тот самый свет, который Чимин так любил. Но в следующую секунду омега остановился и посмотрел на мужа. Чимин выглядел сломленным. Его плечи поникли, под глазами залегли тени, он казался постаревшим на десять лет.

– Почему сейчас? – спросил Чонгук.

– Потому что я наконец-то понял, что значит любить, – ответил Чимин, поднимаясь на ноги. – Любить — это не значит владеть. Это значит хотеть, чтобы другой человек был счастлив. Даже если это счастье — не со мной. Собирай вещи, Чонгук. Машина будет готова через час.

Чонгук стоял посреди комнаты, глядя на своего мучителя, который только что добровольно открыл дверь клетки. Он должен был радоваться. Он должен был бежать к выходу, не оглядываясь. Но почему-то его ноги словно приросли к полу.

Он посмотрел на свои руки, на которых всё ещё были видны следы от хватки Чимина. Он посмотрел на картину с вороном. И вдруг он понял странную вещь: за это время он привык к этому запаху горького шоколада. Он привык к этой тяжёлой, удушающей заботе. Он ненавидел Чимина, да. Но в то же время... он не знал, как жить без него.

– А если я не хочу уходить? – тихо спросил Чонгук.

Чимин вздрогнул, его глаза расширились от шока.

– Что ты сказал?

– Я сказал... если я останусь, ты изменишься? – Чонгук сделал шаг к нему. – Ты перестанешь запирать меня? Ты перестанешь наказывать меня за каждый шаг?

– Я... я сделаю всё, что ты попросишь, – голос Чимина дрожал от надежды. – Я клянусь, Чонгук. Я изменюсь. Только скажи, что мне делать.

– Научись доверять мне, – Чонгук протянул руку и осторожно коснулся ладони Чимина. – Не покупай меня. Заслужи меня.

Чимин упал на колени перед омегой, обнимая его за талию и утыкаясь лицом в его живот. Он рыдал навзрыд, выпуская всё то напряжение и боль, которые копились в нём месяцами. Чонгук стоял, гладя его по голове, и впервые в жизни он не чувствовал страха. Он чувствовал силу. Силу человека, который смог простить своего палача.

– Я попробую, Чимин-щи, – прошептал он. – Мы попробуем.

Золотая клетка не исчезла в одночасье. Стены особняка всё ещё были высокими, а долги отца всё ещё были выплачены чужими деньгами. Но в ту ночь в доме Пака Чимина впервые пахло не только горьким шоколадом и слезами. Там пахло надеждой. Слабой, хрупкой, как первый подснежник, но всё же надеждой на то, что из осколков фарфора можно собрать нечто новое. Нечто, что, возможно, однажды станет настоящей любовью.