← Назад к обзору

Фиктивный брак с американским хоккеистом

Танцы на тонком льду

Свет утреннего солнца пробивался сквозь плотные шторы отеля, разрезая полумрак комнаты на узкие золотистые полосы. Я лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Впервые за долгое время мой разум не был занят тактическими схемами, графиком тренировок или анализом пропущенных шайб. Всё моё внимание было сосредоточено на мерном тепле, исходившем от девушки, уснувшей на моём плече.

Ира. Моя фиктивная жена, которая за одну ночь превратила мою упорядоченную, холодную жизнь в какой-то хаос, пахнущий кофе и шоколадом.

Я осторожно повернул голову, разглядывая её лицо без очков. В этом свете она казалась беззащитной, совсем не той дерзкой омегой, которая вчера вечером едва ли не проклинала меня за победу над немцами. Её темно-русые волосы разметались по подушке, а на шее, прямо там, где я вчера прижимался губами, виднелось небольшое покраснение. Мой внутренний альфа глухо зарычал от удовлетворения, видя этот след.

Черт, это не входило в планы. Десять месяцев назад мой отец сказал мне: «Рафаэль, это просто бизнес-сделка. Помоги человеку, прикрой его долг, поживи год с его дочерью, чтобы пресса видела семейную идиллию, и всё. Потом развод, и каждый пойдет своей дорогой». Я согласился, потому что мне было всё равно. Женщины, отношения — всё это всегда стояло на втором плане после хоккея.

Но Ира... она не была «всё равно». С первого дня в моем доме она вела себя так, будто я был не звездой НХЛ, а досадным препятствием на пути к её спокойствию. Она не заглядывала мне в рот, не выпрашивала подарки и, что самое удивительное, искренне ненавидела дело всей моей жизни. Это бесило. Это интриговало. Это заставляло меня наблюдать за ней из тени, пока я не понял, что тону в её запахе каждый раз, когда мы сталкиваемся на кухне.

– Ты слишком громко думаешь, – раздался сонный, хрипловатый голос.

Я вздрогнул. Ира приоткрыла один глаз и тут же зажмурилась от света.

– Доброе утро, – сказал я, стараясь, чтобы мой русский не звучал слишком нелепо.

– Твой акцент сегодня особенно ужасен, Морген, – пробормотала она, натягивая одеяло до самого носа. – Который час?

– Почти девять. У нас есть пара часов до того, как Маркус начнет выламывать дверь в поисках завтрака.

Ира наконец решилась открыть глаза и посмотреть на меня. В её карих глазах не было раскаяния за вчерашнее, но я заметил тень сомнения. Она всё еще помнила о контракте. Она всё еще помнила о том, что через два месяца планирует вернуться в свою Россию.

– Раф, – она приподнялась на локтях, и одеяло соскользнуло, обнажая её плечи. – То, что произошло... это не меняет того факта, что я не люблю хоккей. И того, что я не планировала оставаться в Америке.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Холодный расчет профессионального спортсмена подсказывал, что нужно отступить, перевести всё в шутку. Но альфа во мне, подпитанный её вчерашним укусом на моей шее, требовал другого.

– Я знаю, – я сел в кровати, не заботясь о том, что на мне нет ничего, кроме простыни. – Но ты вчера поставила мне метку, Ира. Пусть не полную, но ты заявила на меня права. У омег это не случается «просто так».

Она густо покраснела, что было редкостью для её боевого характера.

– Это были гормоны. Ты в гоне, я... я просто поддалась атмосфере.

– Ложь, – я протянул руку и коснулся её щеки. – Омеги твоего типа не поддаются атмосфере. Ты сделала это, потому что хотела.

Ира молчала несколько секунд, глядя на мои татуировки на груди. Затем она резко выдохнула и откинула волосы назад.

– Ладно, капитан. Один-ноль в твою пользу. Но не думай, что теперь я буду носить твое джерси и кричать с трибун «Go, Rafa, go!». Этого не будет.

Я не удержался от смеха. Представить Иру в роли типичной фанатки было действительно сложно.

– Справедливо. Давай заключим новое соглашение. Без юристов и моего отца.

– Я слушаю, – она прищурилась, ища подвох.

– Сегодня у меня выходной. Мы идем гулять по Кельну. Никаких камер, никакого хоккея. Я буду просто Рафаэлем, а ты — просто Ирой. Если к концу дня ты всё еще будешь хотеть уехать через два месяца... я не буду тебя держать. Я помогу тебе с документами и переездом.

Ира внимательно смотрела на меня, словно пытаясь прочитать мои мысли. Её взгляд остановился на моей шее, где всё еще алел след её зубов.

– А если я захочу остаться? – тихо спросила она.

– Тогда мы сожжем этот чертов контракт и начнем всё сначала. По-настоящему.

Она кивнула, принимая вызов.

– Идет. Но завтрак за твой счет. И я хочу найти здесь самый лучший черный кофе. Тот, что подают в отеле, на вкус как жженая резина.

Через час мы уже выходили из отеля. Я натянул глубокую кепку и надел худи, чтобы не привлекать внимания. Ира была в своих привычных джинсах и черной толстовке. Она выглядела так гармонично в этом утреннем городе, что я поймал себя на мысли: я готов отдать все свои кубки и медали, лишь бы она так же гармонично смотрелась в моей гостиной в Миннесоте через год.

Мы бродили по узким улочкам старого города. Кельнский собор возвышался над нами, подавляя своим величием, но Ира лишь деловито поправила очки и заметила, что «в Питере соборы не хуже, просто другие».

– Ты всегда так защищаешь свой дом, – заметил я, когда мы присели за маленький столик в неприметной кофейне на набережной Рейна.

– Потому что там всё настоящее, Раф, – она сделала глоток кофе и зажмурилась от удовольствия. – Там меня никто не воспринимает как приложение к богатому мужу. Там я — Ира Костина, а не «миссис Морген».

– Для меня ты никогда не была приложением, – я смотрел, как она облизывает губы, на которых осталась шоколадная крошка. – С того самого дня, как ты вошла в мой дом и первым делом спросила, где у меня библиотека, а не где гардеробная.

– У тебя там были только книги по спортивной медицине и биографии хоккеистов, – она язвительно улыбнулась. – Скука смертная.

– Теперь там есть твои детективы на русском, которые я не могу прочитать, – напомнил я.

– Ты пытался?

– Да. Выучил слово «убийца». Теперь ищу его на каждой странице.

Ира рассмеялась, и этот звук был для меня приятнее, чем рев переполненного стадиона. В этот момент я понял, что мой план «просто прогуляться» летит к чертям. Я влюблялся в неё всё сильнее, и это было опаснее любого столкновения на льду.

Мы провели день, просто разговаривая. Я рассказывал ей о своем детстве в Канаде, о том, как отец буквально заставлял меня стоять на коньках по шесть часов в день. О том, как я ненавидел этот холод, пока не научился превращать его в свою силу.

– Значит, мы в чем-то похожи, – задумчиво произнесла она, глядя на воду. – Нас обоих заставляли делать то, чего мы не хотели. Тебя — играть, меня — выходить замуж.

– Но теперь мы здесь. И мы можем выбирать.

Когда начало темнеть, мы вышли на мост Гогенцоллернов. Тысячи замков, оставленных влюбленными, блестели в свете фонарей. Ира остановилась, разглядывая их.

– Глупо, правда? – спросила она. – Вешать железку, думая, что это удержит человека.

– Наверное. Но людям нужно во что-то верить.

Я подошел к ней сзади и осторожно обнял за талию. Она не отстранилась. Напротив, она откинула голову мне на плечо, подставляя шею под мой запах.

– Раф, – прошептала она. – Твой гон... он ведь еще не закончился.

– Нет. Таблетки почти не действуют, когда ты рядом.

– Тогда почему ты ведешь себя так... спокойно?

– Потому что я не хочу, чтобы ты думала, будто вчерашнее было только из-за биологии. Я — альфа, Ира. Но я прежде всего человек. И я хочу, чтобы ты видела разницу.

Она развернулась в моих руках. Её глаза в сумерках казались почти черными.

– Я вижу.

Она потянулась к моей шее и пальцами коснулась того места, где оставила след.

– Знаешь, почему я ненавижу хоккей? Мой бывший... он тоже был хоккеистом. Не таким успешным, как ты, но амбиций было больше, чем таланта. Он изменил мне прямо в раздевалке после матча. Сказал, что адреналин после игры сносит крышу, и он не мог себя контролировать. С тех пор для меня лед — это место, где люди теряют человечность.

Я замер. Теперь её холодность стала понятной. Это была не просто прихоть, это была травма.

– Я не он, Ира, – я взял её лицо в свои ладони. – Адреналин — это не оправдание для предательства. Для меня лед — это место, где я учусь дисциплине. А человечность... я нахожу её здесь, с тобой.

Я наклонился и поцеловал её. Это был другой поцелуй — не тот яростный и первобытный, что был ночью, а медленный, обещающий, горько-сладкий, как её любимый шоколад.

Мы вернулись в отель поздно. В холле нас встретил Маркус, который выглядел необычно серьезным.

– Раф, звонил отец, – сказал он, бросив короткий взгляд на Иру. – Пресса пронюхала про вашу прогулку. Завтра на тренировке будет толпа журналистов. Они хотят подтверждения, что «сказочный брак» крепок как никогда.

Ира заметно напряглась. Я почувствовал, как её запах стал тревожным, с нотками горького кофе.

– Пусть хотят, – отрезал я. – Я не собираюсь делать из этого шоу.

– Раф, ты же знаешь условия... – начал Маркус.

– Условия изменились, – я посмотрел брату прямо в глаза, и он, как бета, инстинктивно отвел взгляд. – Иди спать, Маркус.

Когда мы зашли в номер, Ира остановилась у окна.

– Опять контракты, опять пресса, – тихо сказала она. – Это никогда не закончится, да? Если я останусь, я всегда буду частью этого цирка.

Я подошел к ней и обнял со спины, вдыхая её аромат.

– Не всегда. Мы можем уехать после сезона в домик в горах. Там нет журналистов. Только снег и мы.

– Ты не сможешь без льда, Морген. Ты капитан.

– Смогу. Если на другом конце этого льда будешь ждать ты.

Ира обернулась, её губы дрогнули в слабой улыбке.

– Ты становишься слишком романтичным для ледяной глыбы. Это пугает.

– Это влияние омеги, – я подхватил её на руки. – Пойдем. Мой гон всё еще требует внимания, а я обещал тебе быть дисциплинированным.

– Ты обещал, что завтрак был за твой счет, – напомнила она, обвивая мою шею руками. – А про ужин мы не договаривались.

– Ужин будет в постели, – пообещал я, неся её в спальню.

Этой ночью всё было иначе. Я не торопился. Я изучал каждый сантиметр её тела, прислушиваясь к каждому вздоху. Когда я входил в неё, я чувствовал не просто физическое удовлетворение, а какую-то глубинную связь, которую невозможно описать словами.

– Ира... – выдохнул я, когда мы достигли пика.

– Я здесь, – ответила она, крепко прижимаясь ко мне.

Утром, когда я уходил на тренировку, она всё еще спала. Я оставил на тумбочке записку и свою запасную джерси — ту самую, с номером 33 и фамилией «Morgen» на спине.

На тренировке я был собран как никогда. Журналисты действительно окружили лед, вспышки камер слепили, но мне было плевать. Я думал о том, что вечером вернусь в номер, где меня ждет девушка, которая, возможно, всё еще ненавидит хоккей, но, кажется, начинает любить хоккеиста.

После тренировки, в раздевалке, я достал телефон. Пришло сообщение от Иры.

«Я надела твое джерси. Оно пахнет кедром и ужасно мне велико. Но кофе в нем пить удобнее. Кстати, я посмотрела твое расписание. Если ты проиграешь следующий матч, я лично верну тебя в Россию за свой счет. Так что постарайся, капитан».

Я улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло.

– Эй, Раф, ты чего светишься? – спросил один из защитников, проходя мимо. – Выиграли же вчера только.

– Просто понял, что лед может не только замораживать, – ответил я, убирая телефон.

До конца контракта оставалось меньше двух месяцев. Но я уже знал, что это не конец. Это было только вбрасывание. И в этой игре я не собирался проигрывать.

Я вышел из арены навстречу вспышкам камер, расправив плечи. Пусть смотрят. Пусть пишут. Теперь у меня была причина быть лучшим не только ради статистики, но и ради той омеги, которая сейчас, скорее всего, ругается на сломанную кофемашину в нашем номере, даже не подозревая, что она только что стала центром моей вселенной.

Мой русский был плох, но одно слово я знал точно.

– Любовь, – произнес я негромко, пробуя слово на вкус.

Оно звучало странно, непривычно, но абсолютно правильно. Как гол на последней секунде финала. Как запах шоколада в холодном Кельне. Как Ира Морген, которая, я надеюсь, скоро забудет свою девичью фамилию навсегда.