← Назад к обзору

фонтан

Призрачный рейс в один конец

– Ты снова это делал, Гриша, – я вошел в его комнату без стука, потому что вежливость в этом доме давно умерла вместе с его хозяином. – Ты снова разговаривал с зеркалом.

Гриша сидел в кресле-каталке — временная мера после инфаркта, которую он ненавидел всей душой. Его пепельные волосы были растрепаны, а серые глаза, некогда стальные и властные, теперь казались затянутыми мутной пеленой безумия. Он сжимал в руках ту самую металлическую трость, набалдашник которой в форме волчьей головы был отполирован его ладонями до зеркального блеска.

– Он был там, Дима, – прохрипел старик, не оборачиваясь. – В отражении. На нем была та самая куртка с масляным пятном на рукаве, которую он отказывался отдавать в чистку. Он улыбался мне. И он... он звал меня по имени. Не «старик», не «Гриша», а так, как звал только в самые интимные моменты.

Я вздохнул, ставя на столик поднос с диетическим завтраком и горстью таблеток. Мои каштановые волосы уже тронула седина, а карие глаза за эти годы привыкли видеть только боль. Я был на голову выше его, даже когда он стоял, а сейчас, когда он съежился в этом кресле, он казался мне совсем крошечным. Почти таким же маленьким, каким был Саша, когда прижимался к его груди.

– Ешь, – коротко бросил я. – Врачи сказали, что если ты не наберешь вес, твое сердце просто остановится от истощения.

– А разве не этого мы все хотим? – Гриша медленно повернул голову ко мне. – Разве не этого хочет твой Снежок? Он ждет меня на перроне, Дима. Поезд уже прогрет. Я слышу, как гудит котел.

– Саша ненавидел, когда ты сдавался, – я подошел ближе и присел на корточки перед ним, заглядывая в эти пустые глаза. – Помнишь, как он работал на износ, когда у него заканчивался отпуск? Как он смотрел на тебя, когда ты пытался запретить ему ночную смену? Одного его взгляда хватало, чтобы ты, великий Григорий Александрович, замолчал и пошел на кухню варить ему кофе. Он был сильнее нас обоих. И он бы не одобрил то, что ты превращаешься в овощ.

Гриша горько усмехнулся, и его пальцы судорожно вцепились в подлокотники.

– Я вижу его везде, – прошептал он. – Вчера в саду я видел его белые косички среди жасмина. Я побежал туда, забыв про трость, упал... А там только ветер. Дима, я схожу с ума. Эта тень, о которой я тебе говорил... она становится плотнее. Она уже не просто стоит рядом с ним. Она начинает касаться его. Она кладет свои грязные лапы на его фарфоровую кожу, а я ничего не могу сделать!

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Безумие Гриши было заразительным. Иногда мне и самому казалось, что в коридорах огромного поместья мелькает белая тень или слышится тихий звон серебряных колечек на концах косичек.

– Это просто химия мозга, Гриш, – я старался говорить твердо. – Галлюцинации из-за недосыпа и стресса. Мы увеличим дозу успокоительного.

– Не смей! – Гриша вдруг вскинулся, его голос обрел былую властность. – Если ты усыпишь мой мозг, я перестану его видеть. Это всё, что у меня осталось. Мои видения — это мой единственный способ дышать.

Он дотянулся до фляжки, которую я забыл забрать в прошлый раз, и сделал жадный глоток. Я не стал отнимать. Какой смысл спасать тело, если душа уже давно разложилась?

– Знаешь, о чем я думаю постоянно? – Гриша откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. – О той аварии. Не о Сашиной. О моей. Сорок лет назад. Тот мотоцикл, тот грузовик... Почему я выжил тогда? Если бы я сдох на том шоссе, я бы не встретил его. Я бы не узнал, что такое — когда твой мир помещается в одном человеке. И я бы не чувствовал этой боли сейчас.

– Ты бы не прожил четыре года абсолютного счастья, – напомнил я. – Ты сам говорил, что один Сашин поцелуй стоил всей твоей криминальной империи.

– Стоил, – согласился он, и его взгляд на мгновение прояснился. – Он стоил всего. Дима, ты помнишь, как он смеялся, когда мы с тобой пытались затащить его в бассейн, а он отбивался полотенцем? Он был такой маленький... по грудь мне. А тебе и вовсе по пояс. Мой фарфоровый мальчик.

Гриша замолчал, погрузившись в воспоминания. Это были единственные моменты, когда он не пытался покончить с собой.

– Дима, отвези меня в депо, – вдруг сказал он. – Прямо сейчас.

– Нет, – отрезал я. – Там сыро, пыльно и это место убивает тебя.

– Это приказ, – Гриша посмотрел на меня так, как смотрел на своих врагов перед тем, как отдать команду «огонь». – Я хозяин этой империи, а ты — моя правая рука. Отвези меня к моему мужу. Я чувствую, что сегодня... сегодня он скажет мне то, что я не мог разобрать.

Я колебался. Мой долг был защищать его, но я видел, что Гриша находится на грани. Если я не сделаю этого, он найдет способ добраться туда сам — или просто перестанет дышать от невыплаканного горя.

– Хорошо, – сдался я. – Но только на час. И ты наденешь теплое пальто.

Через сорок минут наш бронированный внедорожник затормозил у ржавых ворот. Депо выглядело зловеще в предрассветных сумерках. Туман стелился по путям, скрывая очертания рельсов. Гриша отказался от кресла-каталки. Он встал, опираясь на трость, и, превозмогая боль в титановой ноге, похромал внутрь ангара.

Внутри было тихо, только капли воды срывались с крыши, ударяясь о бетон. Гриша дошел до середины платформы и остановился.

– Сашенька! – крикнул он, и его голос многократно отразился от стен. – Я пришел! Я здесь! Хватит смеяться, скажи мне правду!

Я стоял в нескольких шагах позади, положив руку на кобуру. Тишина была такой плотной, что ее можно было резать ножом. И вдруг... я услышал это.

Далекий, едва уловимый гул. Он шел не снаружи, а словно из-под земли. Рельсы под нашими ногами начали вибрировать.

– Слышишь? – Гриша обернулся ко мне, его лицо сияло безумным восторгом. – Он едет! Мой машинист возвращается на смену!

– Гриша, уходим, это... это просто галлюцинация, – я попытался схватить его за руку, но он оттолкнул меня с невероятной силой.

– Смотри, Дима! Смотри туда!

В глубине туннеля вспыхнул ослепительный белый свет. Это не был прожектор поезда. Это было холодное, мертвое сияние, которое заливало всё пространство. Гул превратился в рев, но это был не звук двигателя — это был крик тысячи голосов, слившийся в одну ноту.

И в этом свете я увидел его.

Саша стоял на путях. Он был таким, каким я его помнил: белые косички, форменная рубашка, прозрачные глаза. Но за его спиной стояла та самая Тень. Огромная, сотканная из тьмы и копоти, она возвышалась над ним, как грозовая туча. Ее длинные пальцы лежали на плечах альбиноса.

Саша не смотрел на нас. Он смотрел на Тень. И он действительно смеялся. Но это был не веселый смех нашего друга, это был механический, пустой звук, от которого кровь стыла в жилах.

– Гриша... – позвал Саша. Его голос был повсюду. – Ты опоздал на рейс. Билетов больше нет.

– Я куплю их! – кричал Гриша, бросая трость и делая шаг к краю платформы. – Я куплю всю эту дорогу, всю эту смерть! Сашенька, возьми меня с собой!

– Ты должен заплатить памятью, – произнесла Тень. Ее голос звучал как скрежет металла о металл. – Каждый шаг к нему — это забытый день. Каждое объятие — забытый год. Ты хочешь войти в этот поезд, Григорий?

– Да! – Гриша уже стоял на самом краю. – Забирай всё! Забирай мои деньги, мою власть, мои воспоминания! Только дай мне коснуться его!

– Гриша, стой! – я бросился к нему, но какая-то невидимая стена отбросила меня назад. Я упал на бетон, наблюдая за этим кошмаром.

Гриша шагнул вниз, на рельсы. Он шел к свету, хромая, спотыкаясь, но не отрывая взгляда от Саши. С каждым его шагом свет становился всё ярче, а сам Гриша... он будто таял. Его лицо разглаживалось, морщины исчезали, пепельные волосы становились гуще. Он молодел на глазах, возвращаясь к тому состоянию, в котором был сорок лет назад.

Саша наконец повернул голову. Его белые глаза встретились с глазами Гриши. Смех прекратился. На мгновение на лице альбиноса промелькнула прежняя нежность — та самая, которую он дарил только мужу. Он протянул руку.

– Иди ко мне, старик, – прошептал он.

Гриша коснулся его пальцев. В ту же секунду Тень за их спинами взметнулась вверх, накрывая их обоих черным плащом. Свет вспыхнул так ярко, что я зажмурился, прикрывая лицо руками.

Раздался оглушительный удар, похожий на взрыв, а затем наступила абсолютная, звенящая тишина.

Когда я открыл глаза, в депо было пусто. Только туман лениво ползал по путям. Никакого света, никакой Тени, никакого Саши.

Гриша лежал на рельсах. Он был мертв. Его лицо было спокойным, почти юным, а на губах застыла слабая улыбка. Он выглядел так, будто наконец-то выспался после сорока лет бессонницы.

Я спустился вниз и сел рядом с ним на холодный металл. В его руке, намертво зажатая в кулаке, лежала та самая серебряная косичка, которую он хранил все эти годы. Она была чистой, блестящей, словно ее только что сняли с головы живого человека.

– Ну вот и всё, Снежок, – прошептал я, закрывая глаза другу. – Ты его забрал. Надеюсь, ты доволен.

Я поднял трость с волчьей головой. Она была тяжелой и холодной. Теперь я был единственным, кто остался от этой империи. Единственным, кто помнил их обоих.

Я вышел из депо, когда первые лучи настоящего солнца начали пробиваться сквозь туман. Я знал, что должен вызвать полицию, врачей, юристов. Я знал, что начнется дележка наследства и кровавая баня за престол Гриши. Но мне было всё равно.

Я сел в машину и посмотрел в зеркало заднего вида. На мгновение мне показалось, что на заднем сиденье сидят двое. Один — высокий, с пепельными волосами, нежно обнимающий другого — маленького, белого как снег, с десятками серебряных косичек. Они о чем-то спорили, и Саша шутливо грозил Грише пальцем, а тот в ответ целовал его в ладонь.

Я моргнул, и видение исчезло. Осталась только пустота и запах мазута, который теперь навсегда въелся в мою кожу.

– Поехали, – сказал я водителю, который дрожал от страха, не понимая, что произошло в ангаре. – Домой. Нам еще нужно организовать самые пышные похороны в истории этого города.

Я знал, что Гриша не хотел бы пышности. Он хотел бы, чтобы его просто положили рядом с Сашей. И я собирался это исполнить.

Позже, когда эксперты осматривали место смерти, они нашли странную вещь. На рельсах, там, где лежало тело Григория Александровича, не было ни пыли, ни ржавчины. Металл был отполирован до блеска, словно по нему только что прошел тяжелый состав. И на бетоне платформы остались два четких отпечатка ботинок — маленьких, форменных ботинок машиниста, хотя Саши в депо не было уже больше трех лет.

Я не стал им ничего объяснять. Пусть думают, что хотят. Я-то знал правду.

Гриша и Саша наконец-то уехали в свой ночной рейс. И на этот раз их никто не разлучит. Ни ревность, ни богатство, ни сама смерть. Они были созданы из стали и фарфора, и теперь они стали частью вечного движения, призраками железных дорог, которые будут вечно мчаться сквозь туман, смеясь над теми, кто остался в мире живых.

Я закрыл кабинет Гриши на ключ и выбросил его в реку. Империя падет, деньги закончатся, но легенда об альбиносе и его преданном волке будет жить в шепоте рельсов и гудках поездов, уходящих в рассвет.

– Будьте счастливы, мальчики, – прошептал я, глядя на реку. – И приглядывайте за мной иногда. Чтобы я не забыл, как пахнет настоящий снег.

Ветер донес до меня едва слышный звук — звон серебряных колечек. И я впервые за много лет улыбнулся, зная, что они слышат.

Их история не закончилась. Она просто сменила колею, уходя на бесконечный перегон, где нет семафоров, нет красного света и нет боли. Только двое в кабине локомотива, летящего сквозь звезды, — старик, который обрел свой мир, и юноша, который наконец-то дождался своего единственного пассажира.