фонтан
Мёртвая петля тишины
Когда я впервые увидел Гришу после смерти Саши, я понял, что мой друг перестал существовать. Перед моими глазами стояла пустая оболочка, выжженная изнутри дотла. Но то, что началось спустя три года после той проклятой аварии, пугало меня гораздо больше, чем его холодная жестокость. Гриша начал сходить с ума, и я, Дима, его правая рука и единственный человек, который ещё смел называть его на «ты», бессильно наблюдал за этим распадом.
Сначала это были просто тени. Гриша замирал посреди разговора о поставках оружия, уставившись в пустой угол кабинета. Его серые глаза расширялись, а пальцы, сжимавшие набалдашник трости, белели от напряжения. Он не просто смотрел — он слушал.
– Ты слышишь? – шептал он мне, игнорируя стопки отчётов. – Он смеётся, Дима. Снежок смеётся там, за дверью. Он говорит, что я опять неправильно завязал галстук.
Я молчал. Что я мог сказать? Что в коридоре пусто? Что Саша лежит под тремя тоннами мрамора уже больше тысячи дней? Я просто наливал ему очередную порцию виски, надеясь, что алкоголь усыпит его демонов. Но становилось только хуже.
Грише начали сниться сны, которые он пересказывал мне по утрам с лихорадочным блеском в глазах. Каждую ночь к нему приходила высокая, бесформенная тень — чёрный провал в пространстве. Эта тень убивала его медленно, изощрённо, вонзая когти в старое сердце. Но самым страшным было не это. Рядом с тенью всегда стоял Саша. Мой маленький, фарфоровый Саша с его белыми косичками и прозрачными глазами. Он не пытался спасти мужа. Он смеялся.
– Его губы шевелятся, Дима, – Гриша дрожащими руками пытался зажечь сигарету, но спички ломались одна за другой. – Он что-то говорит мне, пока эта тварь рвёт мою грудь. Я вижу, как шевелятся его губы, я вижу его улыбку... но я не слышу ни слова. Только этот проклятый смех.
Я видел, как Гриша сгорает. Он перестал спать, боялся закрыть глаза, но галлюцинации начали просачиваться в реальность. Однажды он набросился на пустое кресло с ножом, крича, что «эта тень подобралась слишком близко к Саше».
Развязка наступила душным августовским вечером. Мы сидели в его кабинете. Гриша не пил уже вторые сутки, пытаясь «сохранить ясность», чтобы разобрать слова покойного мужа в очередном видении. Внезапно он вскочил, опрокинув стул. Его лицо стало землисто-серым, рука судорожно вцепилась в левую сторону груди.
– Он... он сказал... – прохрипел Гриша, глядя куда-то мне за плечо.
Он не договорил. Тяжёлое тело рухнуло на ковёр, трость с глухим стуком покатилась к моим ногам. Инфаркт.
Сейчас я сижу в стерильной тишине больничной палаты. Пахнет лекарствами и безнадёжностью. Я не спал почти сутки, дежуря у его кровати. Моя огромная фигура кажется неуместной на этом маленьком пластиковом стуле, но я не уйду. Я обещал Саше присматривать за этим старым дураком.
Гриша зашевелился. Его веки дрогнули, и он медленно открыл глаза. В них не было жизни — только бесконечная, выматывающая тоска. Он посмотрел на меня, потом на капельницу, и его лицо исказилось. По щеке, теряясь в глубокой морщине, покатилась слеза.
– Почему я здесь? – Его голос был едва слышным шелестом.
– Потому что ты решил сдохнуть прямо на моём любимом ковре, старик, – я постарался, чтобы мой голос звучал грубо, но он сорвался. – Врачи вытащили тебя с того света. Ещё бы пять минут, и мы бы сейчас выбирали тебе венок.
Гриша закрыл глаза, и новые слёзы потекли по его вискам. Он зарыдал — беззвучно, содрогаясь всем телом. Это было невыносимое зрелище. Человек, который держал в страхе преступные синдикаты, сейчас выглядел как брошенный ребёнок.
– Зачем, Дима? Зачем ты это сделал? – Он всхлипнул, хватая ртом воздух. – Я почти дошёл. Я видел его... Он стоял в конце туннеля, такой белый, такой чистый. Он протягивал мне руку. Я почти коснулся его пальцев, а ты... ты выдернул меня обратно в эту грязь.
– Гриша, послушай меня, – я наклонился к нему, сжимая его холодную ладонь. – Это были галлюцинации. Твой мозг умирал от недостатка кислорода.
– Нет! – Гриша вдруг резко распахнул глаза, в них вспыхнуло безумие. – Это не галлюцинации! Он звал меня! Он смеялся надо мной, потому что я трус, потому что я всё ещё дышу, когда его лёгкие полны земли! Ты не понимаешь... Каждую ночь эта тень убивает меня, а он смотрит. Он хочет, чтобы я пришёл к нему через боль. Он шепчет мне... я почти разобрал слова в этот раз.
– И что он сказал? – спросил я, хотя мне хотелось заткнуть уши.
– Он сказал: «Гриша, здесь так холодно без твоих рук. Почему ты заставляешь меня ждать?» – Гриша снова зарыдал, закрывая лицо свободной рукой. – Дима, я не могу больше. Я хочу к нему. Я готов ползать у его ног вечность, пусть он смеётся, пусть он бьёт меня, лишь бы я мог видеть его белые ресницы...
Я смотрел на своего лучшего друга и чувствовал, как внутри закипает глухая ярость. Не на него — на ту несправедливость, которая сотворила это с нами.
– Значит так, Григорий Александрович, – я поднялся, возвышаясь над ним. – Слушай меня внимательно. Ты никуда не пойдёшь. Ни к Саше, ни в туннель, ни к теням.
Я подошёл к тумбочке, где лежали его личные вещи, изъятые при поступлении. Достал золотой портсигар и фляжку с гербом, которую он всегда носил во внутреннем кармане.
– Это я забираю, – я убрал вещи в свой карман. – И всё, что есть в доме, тоже будет уничтожено. Ты не выкуришь больше ни одной сигареты и не сделаешь ни глотка виски. Твоё сердце изношено, как старый паровоз, который ты так ненавидишь. Ты чуть не сдох, Гриша. Твой Снежок подождёт.
– Ты не имеешь права! – Гриша попытался приподняться, но слабость отбросила его назад на подушки. – Это моя жизнь!
– Нет, это моя жизнь, – отрезал я. – Ты — мой единственный друг. И я не позволю тебе превратиться в наркомана, который ловит видения в предсмертной агонии. Ты будешь жить. Ты будешь жрать эти чёртовы таблетки, будешь гулять в парке и будешь управлять своей империей, пока я не решу, что тебе пора на покой.
Гриша смотрел на меня с ненавистью, но за этой ненавистью я видел проблеск прежнего Гриши — того, кто умел подчинять и подчиняться только тем, кого любил.
– Он будет злиться, – тихо произнёс он, отворачиваясь к окну. – Саша не любит, когда ему отказывают.
– Саша любил тебя живым, – я снова сел на стул, чувствуя, как наваливается усталость. – Он любил твою силу, Гриш. А то, что ты делаешь сейчас — это слабость. Ты думаешь, он хочет видеть тебя таким? Развалиной, которая плачет в больничной палате?
Гриша промолчал. Его дыхание стало более ровным, но пальцы всё ещё судорожно перебирали край простыни.
– Расскажи мне ещё раз о тени, – попросил я спустя долгое время. – Что она делает?
Гриша долго молчал, глядя в серый рассвет за окном.
– Она не просто убивает, Дима. Она забирает мою память. Каждый раз, когда она вонзает в меня когти, я забываю какую-то деталь о Саше. Вчера я забыл, как звучит его голос, когда он сердится. Позавчера — запах его волос после смены в депо. Саша смеётся, потому что я теряю его по кусочкам. Он наказывает меня за то, что я позволил ему уйти одному.
Я сглотнул ком в горле.
– Ты ничего не забыл, Гриша. Это просто страх. Мы восстановим всё. Я принесу фотографии, я найду его записи...
– Не надо, – Гриша закрыл глаза. – Фотографии — это бумага. Я хочу чувствовать его кожу. Ту самую, которую ты так боялся обжечь на солнце... Помнишь, как мы мазали его кремом на яхте? Он ворчал, что мы обращаемся с ним как с фарфоровой куклой.
– Помню, – я невольно улыбнулся. – Он тогда столкнул меня в воду прямо в одежде, когда я попытался намазать ему нос во второй раз.
– А я смеялся, – Гриша тоже слабо улыбнулся, не открывая глаз. – Я стоял на палубе, опираясь на трость, и думал, что я самый счастливый человек во вселенной. У меня был мой мир, упакованный в это маленькое, белое, дерзкое существо.
Мы замолчали. В палату вошла медсестра, чтобы проверить показатели приборов. Она бросила на нас опасливый взгляд — мы оба выглядели как люди, с которыми лучше не связываться даже в больнице.
– Ему нужен покой, – шепнула она мне.
– Ему нужна причина жить, – ответил я так же тихо.
Когда она ушла, Гриша снова заговорил.
– Дима, пообещай мне одну вещь.
– Смотря какую.
– Если я снова начну... если тень вернётся и я начну сходить с ума по-настоящему... не давай мне превратиться в овощ. Убей меня. Своими руками. Как ты убил того парня-логиста, чтобы избавить меня от лишних хлопот.
Я посмотрел на его бледное лицо, на седые волосы, разметавшиеся по подушке. Мой Гриша. Мой старый, безумный, верный друг.
– Я обещаю тебе, что ты не сойдёшь с ума, – твёрдо сказал я. – Потому что я буду твоим якорем. Каждый раз, когда ты будешь видеть тень, я буду стоять рядом и напоминать тебе, что реальность — это я. А Саша... Саша подождёт. Он машинист, Гриш. Он знает, что такое расписание. Твой поезд ещё не прибыл на конечную станцию.
Гриша глубоко вздохнул и, кажется, впервые за долгое время погрузился в настоящий, тяжёлый сон без сновидений. Я остался сидеть рядом, сжимая в кармане его пустую фляжку.
Я знал, что впереди у нас долгие месяцы борьбы. Я знал, что буду находить у него заначки табака, что он будет проклинать меня последними словами, когда я заставлю его пить лекарства. Но я также знал, что пока я жив, я не отдам его этой чёрной тени.
Потому что Саша, где бы он ни был, никогда бы не простил мне, если бы я позволил его «старику» сдаться так просто.
– Спи, Гриш, – прошептал я, глядя на рассвет. – Сегодня никто не будет тебя убивать. Я на страже.
Я закрыл глаза всего на минуту, и мне показалось, что в стерильном воздухе палаты на мгновение промелькнул едва уловимый запах мазута и дорогих мужских духов, которые всегда выбирал для Саши Гриша. А может, это просто была игра моего уставшего разума.
В этом доме, в этой жизни и даже в этой больнице Саша никогда не уходил до конца. Он был в каждом нашем вдохе, в каждой вспышке ярости и в каждой капле боли. И, возможно, его смех в галлюцинациях Гриши был не издевкой, а единственным способом напомнить о себе — так, чтобы старик не смел забывать, ради кого он должен оставаться сильным.
Я поправил одеяло на груди Гриши и приготовился к новому дню. Дню без алкоголя, без никотина, но с той самой упрямой волей к жизни, которую мы оба когда-то черпали в глазах нашего маленького альбиноса.
– Мы ещё повоюем, Белоснежка, – тихо сказал я в пустоту. – Твой муж под надёжной охраной.
И мне показалось, что где-то вдалеке, за много километров отсюда, на заброшенных путях старого депо, едва слышно отозвался гудок уходящего в ночь локомотива.