← Назад к обзору

Формула 1

Анатомия триумфа и боли

Миланская ночь задыхалась от жары, но в пентхаусе, который Макс снял на имя одного из своих многочисленных ассистентов, воздух казался ледяным из-за работающих на полную мощность кондиционеров. Джордж стоял у окна, рассматривая свои дрожащие пальцы. Победный кубок Гран-при Италии стоял на лакированном комоде, отбрасывая длинную, уродливую тень на стену.

Дверь спальни открылась. Макс вошел медленно, уже успев сменить командную форму на простую черную футболку, которая обтягивала его мускулистую грудь так плотно, что казалась второй кожей. Он не смотрел на Джорджа — его взгляд был прикован к кубку.

– Красивая побрякушка, – произнес Макс, и его голос был похож на рокот мотора на холостых оборотах. Опасный. Глубокий. – Жаль, что ты получил её нечестно, Джордж.

Расселл резко обернулся, его голубые глаза вспыхнули праведным негодованием, которое он так любил демонстрировать на публике.

– Нечестно? Я обошел тебя в «Прима Варианте» чисто, Макс! Ты просто не можешь смириться с тем, что кто-то оказался смелее тебя на торможении.

Ферстаппен в один миг преодолел расстояние между ними. Он не просто подошел — он вторгся в личное пространство Джорджа, заставляя того вжаться спиной в холодное панорамное стекло. За окном сиял Милан, но здесь, внутри, существовали только два хищника, деливших территорию.

– Смелее? – Макс схватил Джорджа за горло, не сжимая, но давая почувствовать тяжесть своей ладони. – Ты полез в щель, которой не было. Ты подставил под удар обе машины. Ты знал, что я нажму на тормоз, потому что я борюсь за титул, а тебе терять нечего. Ты использовал мою ответственность против меня. Это не смелость, Расселл. Это подлость. И за неё полагается штраф.

Джордж почувствовал, как сердце делает кувырок. Его стервозная натура требовала ударить в ответ, выплюнуть очередную колкость про «самовозку» Ред Булла, но тело предательски отзывалось на близость Макса. Запах пота, дорогого парфюма и чистой, концентрированной ярости действовал на него как наркотик.

– Тогда выпиши мне чек, Макс, – прошептал Джордж, вызывающе приподнимая подбородок, несмотря на руку на шее. – Или ты умеешь наказывать только на словах?

Макс издал короткий, злой смешок. Его свободная рука скользнула вниз, грубо хватая Джорджа за ремень брюк и притягивая его бедра к своим.

– Слова закончились в тот момент, когда ты облил меня шампанским на подиуме с этой своей самодовольной ухмылкой, – Макс наклонился к самому уху Джорджа, обжигая кожу горячим дыханием. – Сегодня ты будешь отрабатывать каждый из пятидесяти трех кругов, что я провел за твоей спиной, вдыхая запах твоих шин.

Одним резким движением Макс развернул Джорджа лицом к окну и прижал его лоб к стеклу. Холод поверхности контрастировал с жаром, исходящим от тела Ферстаппена.

– Смотри на город, Джордж, – прохрипел Макс, срывая с него одежду с той же эффективностью, с какой механики меняют колеса на пит-стопе. – Смотри и помни, что завтра все газеты будут писать о твоей победе. Но сейчас ты — просто моя собственность, которую я собираюсь разобрать на запчасти.

Джордж вскрикнул, когда зубы Макса сомкнулись на его лопатке. Это была не ласка, это было клеймо. Макс действовал порывисто, пошло, не оставляя места для нежности. Его руки, привыкшие удерживать руль на безумных скоростях, теперь сжимали бедра Джорджа так сильно, что завтра там наверняка останутся черные пятна.

– Пожалуйста… – выдохнул Джордж, закрывая глаза.

– Что «пожалуйста»? – Макс рывком заставил его прогнуться в пояснице. – Пожалуйста, будь помягче? Или пожалуйста, не останавливайся, пока я не забуду, как меня зовут?

Джордж не ответил, он лишь закусил губу, сдерживая стон. Он знал, что Макс сейчас выплескивает всё то унижение, которое испытал, видя спину «Мерседеса» впереди себя. Это был их способ общения. Их личный язык, состоящий из перегрузок, боли и запредельного удовольствия.

Макс вошел в него резко, без предупреждения, заставляя Джорджа содрогнуться всем телом. Это было похоже на аварию — сокрушительную, лишающую воздуха, ломающую кости. Расселл уткнулся лицом в ладони, чувствуя, как по стеклу стекает конденсат от его рваного дыхания.

– Это за первый поворот, – прошептал Макс, двигаясь внутри него с безжалостной ритмичностью. – За то, что заставил меня уйти на траву.

Каждое движение было наполнено яростью. Макс не давал ему передышки, не позволял найти удобный ритм. Он доминировал абсолютно, подавляя волю Джорджа, превращая его из гордого победителя гонки в дрожащее, податливое существо.

– А это… – Макс перехватил запястья Джорджа за его спиной, связывая их своими пальцами. – Это за твое интервью. За то, что назвал меня «предсказуемым». Я сейчас предсказуем, Джордж? Ты знаешь, что я сделаю в следующую секунду?

– Нет… Боже, Макс… – Джордж метался под ним, его кудри рассыпались по стеклу, а голос сорвался на хрип. – Ты… ты невозможен…

– Я — единственный, кто может тебя обуздать, – Макс перевернул его обратно, заставляя смотреть себе в глаза.

В этом взгляде не было любви в привычном понимании. Там была одержимость. Зеленые глаза Ферстаппена светились первобытным триумфом. Он видел, как ломается эта британская выправка, как голубые глаза затуманиваются от экстаза, смешанного с болью.

Макс подхватил его под бедра, поднимая и прижимая к стене. Джордж обхватил его ногами, впиваясь ногтями в мускулистые плечи. Сейчас они были единым целым — безумным механизмом, работающим на пределе оборотов.

– Ты мой, – рычал Макс в самые губы Джорджа, прежде чем впиться в них грубым, жадным поцелуем, отдающим солью и металлом. – На трассе ты можешь забирать кубки, но здесь… здесь ты принадлежишь мне до последнего вздоха.

Джордж отвечал с той же неистовостью. Он кусался, он царапал спину Макса, он требовал большего, провоцируя его на еще большую грубость. Его стервозность не исчезла — она трансформировалась в это безумное желание быть уничтоженным самым сильным человеком в его мире.

Когда кульминация накрыла их, Джордж закричал, не в силах больше сдерживаться. Это было похоже на финишную черту — мгновение абсолютной тишины и вспышка света, после которой наступает полная пустота. Макс содрогнулся, вжимаясь в него, и замер, тяжело и часто дыша в изгиб шеи Джорджа.

Прошло несколько минут, прежде чем Макс осторожно опустил его на пол. Ноги Джорджа подогнулись, и он бы упал, если бы Ферстаппен не подхватил его, прижимая к своей груди. Теперь, когда буря утихла, в движениях Макса появилась странная, почти пугающая заботливость. Он подхватил Джорджа на руки и перенес на кровать.

Они лежали в полумраке, слушая, как гудит Милан за окном. Макс перебирал русые кудри Джорджа, а тот уткнулся лбом в его плечо, чувствуя, как бешено бьющееся сердце постепенно замедляется.

– Ты завтра не сможешь ходить, – тихо произнес Макс, и в его голосе проскользнула тень улыбки.

– Завтра у меня выходной, – отозвался Джордж, его голос был едва слышен. – И я проведу его в постели. Один.

– Ошибаешься, – Макс притянул его ближе, накрывая их обоих одеялом. – Ты проведешь его со мной. Я еще не закончил твое обучение. Мы ведь еще не разобрали твое поведение на параде пилотов. Ты слишком долго разговаривал с Льюисом и совсем не смотрел в мою сторону.

Джордж слабо усмехнулся, закрывая глаза.

– Ты ревнивый психопат, Ферстаппен.

– Я чемпион, Расселл. А чемпионы не делятся своими трофеями.

Тишина окутала комнату. Кубок на комоде больше не казался важным. Важным было только это тяжелое, собственническое тепло рядом. Джордж знал, что через неделю в Сингапуре они снова будут врагами. Он снова будет подрезать Макса, а Макс будет орать в радио, проклиная его на чем свет стоит.

Но сейчас, в этой миланской ночи, между ними не было болидов, спонсоров и стюардов. Была только правда, которую они могли признать только в темноте: они были двумя частями одного целого, и эта связь была прочнее любого титанового сплава.

– Макс? – позвал Джордж, уже засыпая.

– Хм?

– В Сингапуре… я не дам тебе пройти. Даже не надейся.

Макс нежно прикусил его за плечо, там, где уже проступал свежий синяк.

– Я знаю, придурок. Именно поэтому я тебя и выбрал.

Утро ворвалось в комнату золотыми лучами, освещая хаос из разбросанной одежды и блестящий кубок. Когда Джордж проснулся, Макса не было рядом — он был в душе. Расселл попытался потянуться, но тут же зашипел от боли в пояснице.

– Проклятье… – прошептал он, рассматривая свои руки. Запястья были красными, на бедрах отпечатались пальцы Макса.

Он выглядел так, будто прошел через мясорубку. Но, глядя в зеркало, Джордж увидел в своих глазах не страх, а то самое холодное, торжествующее сияние. Он приручил зверя. Пусть даже на одну ночь, пусть даже ценой собственного тела.

Макс вышел из ванной, обернутый полотенцем. Увидев Джорджа у зеркала, он подошел сзади и положил руки ему на талию.

– Выглядишь ужасно, – констатировал он с явным удовольствием.

– Это твоя вина, – Джордж откинул голову ему на плечо. – Тото убьет меня, если увидит это на массаже.

– Скажи ему, что ты боролся с чемпионом, – Макс развернул его к себе. – И что ты проиграл.

– Я выиграл гонку, Макс.

– Гонку — да. Но войну выигрываю я. Каждый раз, когда мы оказываемся за этой дверью.

Джордж хотел возразить, но Макс накрыл его губы своими — на этот раз мягко, почти лениво. И Расселл понял, что он не хочет спорить. Он хотел только одного: чтобы этот сезон никогда не заканчивался. Чтобы вечно длилась эта гонка на выживание, где призом была не золотая чаша, а это разрушительное, страшное и единственно верное чувство.

– Идем завтракать, – сказал Макс, отстраняясь. – Нам нужно подкрепиться. У нас впереди еще целый день в Милане. И я обещал тебе разобрать парад пилотов.

Джордж закатил глаза, но последовал за ним. Он знал, что этот день будет не менее изнурительным, чем вчерашняя гонка. Но он также знал, что ни за что на свете не поменял бы это на спокойную жизнь.

Потому что для таких, как они, покой был равен смерти. А они хотели жить. Жить на скорости триста километров в час, сгорая в пламени своей страсти и ненависти, оставляя за собой лишь запах жженой резины и пепел разбитых сердец.

Милан сиял за окном, празднуя победу британца. А в пентхаусе отеля истинный победитель принимал свою капитуляцию, зная, что через неделю всё начнется сначала.

Гонка продолжалась. И правила в ней по-прежнему устанавливал Макс Ферстаппен. А Джордж Расселл… Джордж Расселл был единственным, кто умел эти правила нарушать так красиво, что заставлял чемпиона терять голову.

– Макс? – Джордж остановился в дверях кухни.

– Что еще?

– В Сингапуре… я надену белье с твоим номером. Чтобы ты знал, кого именно ты обгоняешь.

Макс замер с кофейником в руке, и в его глазах снова вспыхнул тот самый огонь.

– Ты несносная стерва, Джордж.

– Я знаю. И ты это обожаешь.

Макс поставил кофейник и медленно направился к нему.

– К черту завтрак. Кажется, мы начнем разбор парада пилотов прямо сейчас.

Джордж рассмеялся — торжествующе и дерзко. Он снова сделал это. Он снова заставил Макса сорваться с цепи. И это была самая сладкая победа в его жизни. Победа, ради которой стоило терпеть любую боль.

Потому что в мире Формулы-1 не было ничего более ценного, чем власть над тем, кто правит всеми остальными. И Джордж Расселл этой властью обладал в полной мере.

За окном шумел город, не подозревая, что главная битва этого уикенда только что перешла в свою самую жаркую фазу. И в этой битве не было стюардов, чтобы выписать штраф. Только двое мужчин, доведенных до предела своей страстью и скоростью.

– Я ненавижу тебя, – прошептал Джордж, когда Макс снова прижал его к стене.

– Я знаю, – ответил Макс, впиваясь в его губы. – И это самое прекрасное, что я когда-либо слышал.

Их тени сплелись на полу, создавая причудливый узор, похожий на очертания гоночной трассы. Трассы, у которой не было финиша. Трассы, которая вела их прямо в ад, и они неслись по ней с улыбкой на губах, не желая останавливаться ни на секунду.

Это была их анатомия триумфа. Их личная формула успеха. И она была написана потом, кровью и неистовым желанием, которое было сильнее любых законов физики.