gff
Пепел на белом шелке
Трость тяжело ударилась о ковер, когда я рухнул в кресло. В груди всё еще клокотала ярость после утреннего совещания, но вид Саши, влетевшего в гостиную, мгновенно сбил этот накал. Мой снежный мальчик сиял. Его белые волосы, заплетенные в мелкие косички, забавно подпрыгивали при каждом шаге, а глаза, лишенные пигмента, светились восторгом, который он принес с собой из депо.
– Гриша! Ты не представляешь, что мы видели! – Он упал на пол у моих ног, по привычке прижавшись щекой к моему здоровому колену.
Следом вошел Дима. Он выглядел уставшим, но довольным. Поправив воротник куртки, он кивнул мне, подтверждая, что прогулка прошла без происшествий.
– Шеф, твой муж — настоящий маньяк, когда дело касается пара и стали, – Дима усмехнулся, усаживаясь в кресло напротив. – Мы три часа провели в ремонтном доке. Снежинка залез под брюхо старого магистрального тепловоза и читал лекцию механикам о том, почему у них неправильно настроены форсунки.
– Потому что они и правда ничего не смыслят в старых движках! – Саша вскинул голову, глядя на меня. – Гриш, там стоял «Лебедянка» Л-3653. Живая легенда! Мы с Димой уговорили дежурного мастера разрешить нам подняться в кабину. Там пахнет историей — горячим маслом, углем и разогретым металлом. Я закрыл глаза и на мгновение представил, как этот зверь тянет за собой составы через всю страну. Дима даже помог мне провернуть рычаг реверса, он там такой тугой, что моих сил не хватило.
– Это было незабываемо, – подтвердил Дима, вытирая руки влажной салфеткой. – Сашка так увлекся, что чуть не забыл про солнце. Пришлось буквально вытаскивать его из залитого светом ангара. Я следил, Гриш, честное слово. Мазал его кремом каждые полчаса, как ты и велел.
Я протянул руку и коснулся нежной щеки Саши. Кожа была прохладной и бледной — значит, Дима действительно справился.
– Спасибо, Дим, – тихим хриплым голосом произнес я. – Сашенька, душа моя, ты же знаешь, как я волнуюсь. Твоя кожа — как лепесток белой розы, одно лишнее мгновение под лучами, и ты будешь страдать.
– Я знаю, Гриш, знаю, – Саша перехватил мою ладонь и прижался к ней губами. – Но завтра мой отпуск заканчивается. Я соскучился по своей «электричке». Завтра моя смена на кольцевой линии.
Я помрачнел. Каждый раз, когда он уходил на работу, в моей душе открывалась черная дыра.
– Саш, ну зачем? – я снова завел эту шарманку, хотя знал ответ. – Останься дома. Я куплю тебе это депо. Я куплю тебе целый завод по производству локомотивов. Ты будешь владельцем, будешь сам чертить, проектировать, но не работай машинистом. Это пыль, это тяжелый труд, это... это опасно.
– Гриша, – он посмотрел на меня своим особенным, серьезным взглядом, от которого у меня перехватывало дыхание. – Ты любишь власть, потому что она у тебя в крови. А я люблю поезда, потому что в их ритме бьется мое сердце. Ты не можешь запереть меня в золотой клетке. Я — машинист. Это то, кем я являюсь.
– Оставь его, старик, – подал голос Дима. – Он упрямее тебя в лучшие годы. К тому же, я приставлю к нему пару ребят, они будут в соседнем вагоне. Ты же знаешь, я за ним присмотрю даже на расстоянии.
Я вздохнул, признавая поражение. В нашем роду мужчины всегда любили только одну женщину — или, в моем случае, одного невероятного юношу — и эта любовь всегда была сродни безумию. Я был готов ползать у него в ногах, готов был сжечь мир ради его улыбки, но я не мог сломать его волю.
Следующее утро началось тревожно. Саша ушел рано, оставив на подушке запах ванили и легкий поцелуй. Я сидел в кабинете, пытаясь сосредоточиться на отчетах о поставках из Европы, но трость в моей руке дрожала. Старая травма ныла сильнее обычного — верный признак беды.
– Шеф, включи новости, – Дима ворвался в кабинет без стука. Его лицо было серым, а глаза — дикими.
Мое сердце пропустило удар. Я нажал на пульт.
На экране мелькали кадры дымящегося входа в метро. Толпы людей, крики, сирены скорой помощи. Камера дрожала, выхватывая лица окровавленных пассажиров, выбирающихся на поверхность.
– ...чудовищный теракт на синей ветке, – тараторила ведущая, ее голос срывался на крик. – Взрыв прогремел в туннеле между станциями «Центральная» и «Парковая». По предварительным данным, обрушились своды туннеля. Под завалами находятся как минимум три состава. Спасательные службы сообщают о многочисленных жертвах...
– Синяя ветка... – прошептал я, чувствуя, как холодный пот заливает спину. – Дима, это же его маршрут.
– Я уже пробил, – голос Димы дрожал. – Его поезд был в туннеле в момент взрыва. Связи с ним нет. Рация молчит.
Я вцепился в подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев. На экране сменился кадр. Репортер стоял на фоне оцепления, за его спиной спасатели выносили очередные носилки, накрытые простыней.
– Мы видим ужасающую картину, – вещал журналист. – Шансов выжить у тех, кто находился в эпицентре обрушения, практически нет. Туннель завален тоннами бетона и земли. Специалисты говорят о направленном взрыве огромной мощности. Посмотрите на стену у входа в метро — там обнаружен символ, который уже опознали эксперты по криминальным группировкам.
Камера крупным планом показала стену. Черной краской, размашисто, был нанесен оскаленный череп, обвитый колючей проволокой, а под ним — латинская буква «К».
– «Когти Кербера», – выдохнул Дима. – Это он. Это Котофей.
В глазах потемнело. Боль в ноге вспыхнула с такой силой, что я едва не вскрикнул. Котофей. Мой бывший лучший друг, мой названый брат, с которым мы делили хлеб и кровь тридцать лет. Мы разошлись два года назад, когда я представил ему Сашу как своего мужа.
Котофей тогда взорвался. Я помню этот разговор в моем старом поместье, звон разбитого стекла и его перекошенное от ненависти лицо.
– Ты сошел с ума, Гриша! – орал он, швыряя стакан в камин. – Ты, лидер империи, великий стальной волк, женился на этом бледном недоразумении? На мальчишке, который годится тебе во внуки? Он сделает тебя слабым! Ты уже стал мягким, ты жалок в своем желании угодить этому альбиносу!
– Заткнись, Костя, – тихо сказал я тогда, сжимая трость. – Он — моя жизнь. Если ты не уважаешь мой выбор, ты не уважаешь меня.
– Твоя жизнь — это власть! – Котофей подошел вплотную, его глаза горели фанатичным огнем. – Эта девка в мужском обличье погубит тебя. Я не буду смотреть, как ты превращаешься в тряпку. Я создам свое движение, истинное, где нет места сантиментам. Мы назовем себя «Когти Кербера». Мы очистим этот мир от слабости.
– Уходи, – я указал на дверь.
– Я уйду, – он остановился на пороге. – Но запомни мои слова, Гриша. Я верну тебя к жизни. Я вылечу тебя от этой болезни. И единственный способ сделать это — убить твоего мальчишку. Я вырву этот сорняк из твоего сердца, даже если мне придется сжечь всё, что тебе дорого.
И вот он это сделал.
– Машину! Живо! – я вскочил, забыв о боли.
Дима подхватил меня под руку, не давая упасть. Мы летели по городу с сиренами, нарушая все правила. Моя охрана расчищала путь, оттесняя полицию. Когда мы прибыли к оцеплению, я не стал ждать. Я просто шел вперед, и сталь моей трости звенела по асфальту, как погребальный колокол.
– Прочь с дороги! – рявкнул Дима на полицейского, пытавшегося преградить нам путь. Один взгляд на мое лицо — и офицер отступил, бледнея. Они знали, кто я. В этот момент я был готов убить любого, кто встанет между мной и завалами.
У входа в метро суетились спасатели. Из туннеля выносили тела. Много тел. Все они были серыми от бетонной пыли, изуродованными, безжизненными.
– Где поезд номер сорок два?! – я схватил за грудки какого-то начальника смены. – Где машинист?!
– Мужчина, успокойтесь... – начал было он, но Дима приставил к его боку ствол пистолета.
– Отвечай боссу, мразь, – прошипел Дима. – Где парень-альбинос? Машинист первого состава?
– Первый состав... – заикаясь, произнес спасатель. – Его накрыло основным обвалом. Головной вагон сплющило в лепешку. Мы еще не добрались до кабины, но... там никто не мог выжить. Извините.
Я почувствовал, как мир вокруг начинает рушиться. Воздух стал густым, как смола. Я смотрел на черный зев входа в метро и видел только белые волосы Саши, его смеющиеся глаза, его маленькие руки на рычагах поезда.
– Нет, – я оттолкнул спасателя и двинулся к спуску.
– Шеф, стой! Там опасно, возможны новые обрушения! – Дима схватил меня за плечо.
– Пусти! – я обернулся к нему, и мой взгляд, должно быть, был страшным. – Он там. Он жив. Я чувствую это. Дима, если он умер, я не просто убью Котофея. Я скормлю его по кускам собакам, а потом сожгу этот город дотла.
Я спускался по эскалатору, который замер навсегда. Трость стучала по ступеням: *тук-тук, тук-тук*. Внизу царил ад. Тусклый свет аварийных ламп выхватывал куски искореженного металла, горы щебня и реки крови, сочащиеся из-под обломков.
Мы дошли до места завала. Огромная бетонная плита перегородила туннель, а под ней виднелся край синего вагона. Тот самый локомотив, о котором Саша рассказывал с таким упоением. Теперь это была груда металлолома.
– Саш! – закричал я, и мой голос сорвался на хрип. – Саша!
Тишина. Только капала вода где-то в глубине и слышался гул работающей техники наверху.
Я опустился на колени прямо в грязь и пыль, отбросив трость. Моя дорогая одежда, мои миллионы, моя власть — всё это не стоило сейчас ни гроша. Я рыл бетон голыми руками, срывая ногти в кровь, не чувствуя боли в истерзанном колене.
– Гриша, отойди, дай ребятам поработать с гидравликой! – Дима пытался оттащить меня, но я ударил его, слепо и яростно.
– Он жив! Слышишь?! Он не может оставить меня! Мы однолюбы, Дима! Если он уйдет, я уйду следом!
Я прижался ухом к холодному металлу вагона. И вдруг, среди грохота и хаоса, я услышал это. Тонкий, едва различимый звук. Ритмичный стук по металлу.
*Тук. Тук-тук. Тук.*
Это был наш код. Так Саша стучал по моей трости, когда хотел привлечь внимание.
– Он там! – я вскинулся, указывая на узкую щель между плитой и кабиной. – Сюда! Быстро! Все силы сюда!
Спасатели, подгоняемые вооруженными людьми Димы, начали работать с удвоенной силой. Часы тянулись как вечность. Каждый сантиметр поднятой плиты стоил нам литров пота и нечеловеческого напряжения.
И вот, наконец, показалась рука. Тонкая, ослепительно белая, покрытая слоем серой пыли, но живая. Пальцы слабо шевельнулись.
– Сашенька... – я припал к щели.
– Гри... ша... – донесся слабый, сдавленный шепот. – Я... я знал... что ты придешь. Твоя трость... я слышал её стук.
Когда его наконец вытащили, он казался призраком. Белая кожа была исполосована порезами, одна рука висела плетью, а белые волосы были пропитаны кровью и грязью. Но когда его глаза — те самые невероятные глаза — открылись и встретились с моими, я понял, что смерть сегодня проиграла.
Я прижал его к себе, игнорируя протесты медиков. Я баюкал его, как ребенка, пачкая свою дорогую рубашку его кровью и пылью.
– Я здесь, маленькая Снежинка. Я здесь.
Дима стоял рядом, его плечи мелко дрожали. Он поднял с земли мою металлическую трость и протянул её мне. В его глазах я видел ту же ярость, что кипела во мне.
– Они ответят за это, шеф, – тихо сказал он. – Каждый из них.
Я поднял голову, глядя на Диму сквозь пелену слез. Мой взгляд снова стал стальным, как набалдашник моей трости.
– Котофей хотел вернуть меня к жизни? – я усмехнулся, и это была ухмылка дьявола. – Что ж, он преуспел. Он разбудил во мне то, что я пытался похоронить ради Саши. Дима, собирай людей. Всех. Мы не будем воевать. Мы будем истреблять.
Я посмотрел на Сашу, который потерял сознание в моих руках. Мой мир был изранен, но он был жив. А для тех, кто посмел коснуться моего белого солнца своими грязными когтями, у меня не осталось ни капли милосердия.
– Мы едем домой, – сказал я, поднимаясь с колен при помощи Димы. – А завтра... завтра мир узнает, что бывает, когда у калькулятора вырывают самое дорогое.
Я шел к выходу, крепко прижимая к себе Сашу. Моя трость снова била по бетону: *тук-тук, тук-тук*. Но теперь это был не стук сердца. Это был отсчет времени, оставшегося моим врагам. В нашей семье любили только раз. И ради этой любви мы были готовы превратить небеса в пепел.