Гнусность
Личная капитуляция
Шоколадная сладость на ее губах смешалась с терпким, обжигающим вкусом табака и мяты в ту же секунду, когда Гриша перестал сдерживаться.
Если прошлый поцелуй в темном техническом переходе казался Гуле штурмом, то этот был осадой – долгой, тягучей, лишающей всякой воли к сопротивлению. Ляхов не просто целовал ее. Он брал свое с той неспешной, абсолютной уверенностью хищника, который запер добычу в собственном логове и знает, что никто во всем двадцатитысячном бункере не посмеет постучать в эту дверь.
Его губы двигались по ее припухшим губам медленно, глубоко, властно проминая податливую плоть, слизывая остатки растаявшего какао, заставляя Гулю судорожно ловить ртом горячий воздух. Гриша тихо зарычал в поцелуй, когда девушка несмело, почти неосознанно приоткрыла рот шире, впуская его внутрь. Его язык скользнул вперед, властно и жадно исследуя каждый миллиметр ее рта, переплетаясь с ее языком, задавая тяжелый, рваный ритм.
Гуля всхлипнула куда-то ему в шею.
Она сидела у него на коленях, зажатая в кольце массивного кожаного кресла, и чувствовала себя крошечной щепкой, попавшей в эпицентр ядерного взрыва. Мир вокруг сузился до размеров этого кабинета: мягкий рассеянный свет ламп, глухая, звенящая тишина звукоизолированных стен и сокрушительное, всепоглощающее присутствие мужчины.
Руки Гриши больше не оставались на месте.
Его широкие ладони, испещренные темными чернилами татуировок, грубые от оружия и тренировок, но пугающе горячие, бесстыдно скользнули по ее телу. Он опустил правую руку на ее бедро, прямо поверх плотной серой ткани рабочего комбинезона, и сжал его с такой силой, что сквозь ткань проступили очертания его сильных пальцев.
– М-м… Гриша… – беспомощно простонала Гуля в его губы, пытаясь отстраниться хоть на миллиметр, но мужчина лишь сильнее вжался в ее рот, пресекая любую попытку заговорить.
Ему безумно, до потемнения в глазах нравилось то, какой она была на ощупь.
В этом мертвом, стерильном подземном аду, где все женщины давно превратились либо в изможденных теней с потухшими глазами, либо в жестких, сухих бойцов гарнизона, Гуля казалась невероятным, чудом уцелевшим оазисом. Она была мягкой. Невероятно, ошеломляюще мягкой и сочной.
Его ладонь скользнула выше, очерчивая крутой, волнующий изгиб ее бедра, перетекая на узкую, тонкую талию. Гриша на секунду оторвался от ее губ, тяжело дыша, опаляя ее пылающие щеки жаром своего дыхания. Его карие глаза под растрепанной темной челкой горели таким неприкрытым, голодным пламенем, что у Гули закружилась голова.
– Ты вообще понимаешь, какая ты, а? – хрипло, со сбившимся дыханием прошептал он ей в самый уголок рта, прикусив зубами нежную мочку ее уха. – Ты же с ума меня сведешь, Икромова. Ходишь тут, бедрами своими виляешь перед всем сектором… Думаешь, я слепой? Думаешь, не вижу, как на тебя дежурные пялятся?
– Я… я не виляю! – отчаянно выдохнула Гуля, вцепившись маленькими пальчиками в воротник его черного кителя. Ее голова безвольно запрокинулась назад, открывая изящную шею, по которой Гриша тут же провел влажной дорожкой губ, спускаясь к ключице. – Я просто хожу! Это форма такая… дурацкая!
– Форма у тебя отличная, маленькая, – усмехнулся Ляхов, и звук его вибрирующего баса отозвался сладким покалыванием прямо в низу ее живота. – Но без нее будет куда лучше.
Прежде чем Гуля успела осознать смысл его слов, сильные пальцы мужчины легли на застежку-молнию на ее груди. Раздался короткий, отчетливый металлический треск – замок подался вниз ровно настолько, чтобы плотный серый ворот разошелся в стороны, обнажая тонкую белую ткань нижней майки и высокую, головокружительную ложбинку между ее пышными грудями.
Гуля испуганно ахнула, пытаясь прижать руки к груди:
– Товарищ командир, нельзя… Пожалуйста!
– Можно, кнопка. Мне – всё можно, – отрезал Гриша низким, тягучим шепотом, который не оставлял места для споров.
Он перехватил оба ее тонких запястья одной своей левой рукой, легко и без видимых усилий поднял их вверх и прижал к своей собственной шее, заставляя девушку обнять его. А его правая рука беспрепятственно легла прямо на ее грудь.
Гуля судорожно выгнулась в его руках, из ее горла вырвался сдавленный, прерывистый стон.
Ткань майки была тонкой, почти невесомой, и она не спасала от обжигающего жара его ладони. Гриша накрыл ее пышную грудь целиком, широко расставив пальцы, пробуя ее вес, слегка сминая податливую плоть с жадным, собственническим восторгом. Он чувствовал, как бешено, словно пойманная птица, колотится ее сердечко под ребрами, и это сопротивление, эта девичья беспомощность пьянили его сильнее любого довоенного алкоголя.
– Черт… – глухо выругался Ляхов, не в силах сдержать эмоций. – Гуля… Откуда в тебе столько? Ты же мелкая совсем, метр с кепкой… А здесь…
Его пальцы уверенно прошлись по чувствительной вершине сквозь ткань, слегка сжав затвердевший сосок, и Гуля зажмурилась до цветных кругов перед глазами, впиваясь ногтями в жесткую ткань его кителя. По ее телу прокатилась такая мощная, сокрушительная волна наслаждения, что она едва не потеряла сознание. Колени задрожали, дыхание превратилось в прерывистые всхлипы.
– Гриша… хватит… я больше не могу… – умоляла она, но ее голос звучал так жалко, надломленно и сладко, что возымел прямо противоположный эффект.
– Можешь, – выдохнул он, снова впиваясь в ее рот.
Этот поцелуй стал еще глубже, еще требовательнее. Гриша целовал ее долго, методично, словно ставил на ней несмываемое клеймо. Он то терзал ее пухлые губы зубами, доводя до тихого скулежа, то ласкал языком, упиваясь ее вкусом. Его свободная рука не знала покоя: она скользила под расстегнутый комбинезон, сминая тонкую ткань майки, жадно оглаживая ее плоский, бархатистый живот, поднимаясь к ребрам, пересчитывая их кончиками горячих пальцев, а затем снова возвращаясь к пышной груди.
Он лапал ее без тени стеснения, с грубоватой, властной нежностью взрослого, сильного мужчины, истосковавшегося по настоящему живому теплу. Гриша сжимал ее бедра, приподнимал ее на своих коленях, заставляя ерзать, ощущая ее вес, вжимая крошечную девушку в твердость своего паха, давая отчетливо понять, насколько сильно она его заводит.
Гуля горела заживо.
Каждое его прикосновение оставляло на ее коже невидимый след раскаленного железа. Она пыталась удержать в голове хоть каплю разума – вспомнить о субординации