Гнусность
Запретная черта
Раскаленный воздух в личных апартаментах командующего, казалось, можно было резать армейским ножом.
Тонкая молния на рабочем комбинезоне Гули с тихим металлическим шелестом разошлась до самой талии. Серая грубая ткань бессильно соскользнула с ее хрупких плеч, обнажая белоснежную хлопковую майку, под которой крупно, судорожно вздымалась пышная девичья грудь. Гуля задыхалась. Ее пухлые, до крови искусанные губы блестели влажным блеском, черные глаза метались по темному потолку, а маленькие ладони, еще недавно пытавшиеся защищаться, теперь беспомощно комкали шелковое покрывало огромной командирской кровати.
Она даже не поняла, в какую секунду Гриша перенес ее с кожаного кресла на эту кровать.
Ляхов двигался стремительно, не оставляя времени на размышления, с той отточенной, безжалостной уверенностью, с какой командиры штурмовых групп захватывают вражеские укрепления. Он стоял над ней на коленях, зажимая ее бедра своими ногами в тяжелой армейской ткани, и одним резким движением сорвал с себя форменный китель с золотыми звездами. Китель с глухим шорохом полетел на пол.
Следом за кителем отправилась форменная черная рубашка.
Гуля судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы, не в силах отвести взгляда.
Перед ней было тело, созданное для войны и выживания. Широкие, литые плечи, четко очерченные грудные мышцы, стальной рельеф пресса, по которому при каждом тяжелом вдохе перекатывались тугие жгуты вен. Вся его гладкая, смуглая кожа была испещрена замысловатыми черными татуировками – от ключиц до кончиков пальцев. На правом предплечье темнел старый шрам от осколочного ранения, придавая мужчине еще более опасный, хищный вид. Гриша был огромен, горяч и невыносимо, до боли красив.
– Чего замерла, кнопка? – раздался его низкий, хриплый бас, в котором больше не осталось места для насмешек.
Темные каштановые волосы растрепались, длинная объемная челка упала на пылающие карие глаза, делая его взгляд почти демоническим. Гриша подался вперед, нависая над ней всей своей массой, упираясь татуированными кулаками в матрас по обе стороны от ее головы. От него пахло раскаленным металлом, порохом, терпким парфюмом и чистым, первобытным мужским желанием.
– Гриша… – еле слышно, на грани слышимости выдохнула Гуля. Ее голос дрожал мелкой, жалобной дробью. – Пожалуйста… не надо…
– Чего не надо? – прошептал он, и его горячие сухие губы обожгли нежную кожу на изгибе ее шеи, прямо у основания расплетшейся смоляной косы. – Не надо целовать тебя? Не надо трогать? Сама же горела две минуты назад, маленькая. Сама ко мне жалась, как котенок.
Его широкая ладонь бесцеремонно скользнула вниз, зацепила пояс ее форменного комбинезона и форменных штанов и одним властным рывком стянула плотную ткань вниз, оголяя круглые, аппетитные бедра и длинные стройные ножки, оставшиеся лишь в тонких белых трусиках.
Гуля испуганно пискнула, попытавшись свести колени вместе и прикрыться руками:
– Не смотрите! Пустите меня, товарищ командир, вы с ума сошли!
– Поздно, Икромова. Я уже посмотрел, – выдохнул Гриша, и в его зрачках вспыхнул такой дикий, голодный огонь, что у девушки окончательно пересохло во рту.
Он без малейших усилий раздвинул ее бедра, вклиниваясь между ними своим коленом. Его ладонь легла на мягкую, гладкую плоть ее бедра, сжимая с собственнической силой, поднимаясь выше, к узкой талии. Он любовался ею. В контрасте с его темным, татуированным, жестким телом Гуля казалась фарфоровой статуэткой, случайно попавшей в лапы зверя: молочно-белая кожа, тонкая талия, на которой едва сходились его пальцы, и сочные, пышные формы, сводившие его с ума.
Его пальцы уверенно потянулись к кромке ее нижнего белья, намереваясь сорвать последнюю преграду.
И в этот момент Гуля не выдержала.
Вся ее напускная дерзость, все ее забавные огрызания и попытки казаться взрослой разнорабочей рассыпались в прах. Внутри нее взметнулась волна панического, животного ужаса перед тем, что должно было произойти. Она зажмурилась так сильно, что под веками вспыхнули алые искры, ее маленькие ручки судорожно вцепились в его татуированные запястья, пытаясь остановить их движение, а из уголков черных глаз брызнули настоящие, горячие слезы.
– Нет! Гриша, стой! – сорвавшись на отчаянный, надрывный крик, всхлипнула она. – Не делай этого… Пожалуйста! Я… я боюсь!
Ляхов замер как вкопанный.
Его пальцы застыли на тонкой резинке белья. Он медленно поднял голову, тяжело и прерывисто дыша. Каштановая челка качнулась, открывая удивленное, напряженное лицо. Желваки на его челюсти ожесточенно заходили под кожей.
– Чего ты боишься, черт тебя дери? – хрипло, сквозь зубы спросил он, с трудом удерживая контроль над сокрушительным приливом крови. – Я же аккуратно. Не обижу.
– У меня… – Гуля судорожно всхлипнула, шмыгая маленьким вздернутым носиком, и отвернула пылающее от стыда лицо в подушку, прячась за растрепанными смоляными прядями. Плечи ее мелко вздрагивали. – У меня никого не было… Никогда. Вообще никого…
Слова повисли в тишине огромного кабинета, перекрывая даже глухой фоновый гул вентиляционных турбин.
Гриша застыл, словно его ударили под дых прикладом штурмовой винтовки.
Он медленно опустил взгляд на крошечную, дрожащую под ним девчонку. На ее растерзанную одежду, на две косички, на круглые щеки, по которым катились блестящие дорожки слез, на искусанные, пухлые губы, дрожащие в немом крике о пощаде.
Двадцать один год. В мире, где рухнули все законы морали, где на поверхности обезумевшие твари жрали друг друга заживо, а на нижних ярусах бункеров женщины продавали себя за банку тушенки и лишний фильтр для воды. В этом чертовом грязном аду она осталась нетронутой. Чистой. Святой.
Внутри Гриши что-то с глухим звоном оборвалось, перевернувшись вверх дном.
Слепая, похотливая ярость, требовавшая немедленного обладания, мгновенно отступила, уступая место совершенно другому чувству – тяжелому, ревнивому, почти религиозному благоговению. Эта маленькая пигалица с серых технических складов берегла себя. И теперь она лежала на его кровати, беспомощная, плачущая, доверившаяся ему до самого дна своей души.
Если бы он сейчас вошел в нее – грубо, в спешке, на взвинченных нервах после тяжелой смены – он бы сломал ее. Навсегда уничтожил бы то светлое, что чудом выжило в ее огромных черных глазах.
Гриша глухо, грязно выругался сквозь зубы.
Он шумно выдохнул, запрокинув голову назад, закрывая глаза и пытаясь унять бешеную пульсацию в висках. Затем его поза изменилась. Жесткость исчезла. Мужчина медленно, бережно лег сверху, не наваливаясь всем весом, а лишь укрывая ее своим широким телом, словно живым щитом.
Его большая, мозолистая ладонь легла на ее щеку, и подушечка пальца ласково, с невероятной нежностью стерла соленую слезинку.
– Ну всё, всё, тихо… – заговорил он совсем другим голосом – глубоким, бархатным, убаюкивающим, каким никогда в жизни не говорил ни с кем в этом бункере. – Не реви, кнопка. Ну-ка посмотри на меня. Гуля.
Девушка несмело, всхлипывая, приоткрыла один глаз из-под мокрых пушистых ресниц.
Гриша смотрел на нее в упор. В его карих глазах не было злости. В них плескалась бездонная, пугающая нежность пополам с железной решимостью взрослого волка, нашедшего свою единственную пару.
– Ты правда думаешь, что я животное? – тихо спросил он, убирая со лба девушки мокрые черные прядки. – Думаешь, я возьму тебя вот так? Наспех, между отчетами штаба, чтобы тебе больно было?
– Вы… вы командир… – еле слышно прошептала Гуля, и ее нижняя губа снова обиженно надулась. – Вам никто не отказывает…
– Мне плевать на всех остальных, маленькая, – отрезал Ляхов жестко и безапелляционно. – Мне на них на всех насрать. А ты – это ты. Поняла меня? Твой первый раз будет другим. В тишине. Медленно. Когда ты сама меня об этом попросишь и дрожать от страха перестанешь. Я умею ждать.
Гуля замерла, ошеломленно глядя в его красивое, строгое лицо. В груди разлилось щемящее, пьянящее тепло, смывая последние остатки страха. Она робко, не веря своему счастью, потянулась ладошкой к его щеке, касаясь колючей темной щетины:
– Правда?.. Вы не тронете меня?
– Внутрь не полезу, клянусь, – усмехнулся Гриша, и в уголках его рта снова мелькнула знакомая лукавая искорка. Однако его дыхание оставалось тяжелым, а тело под ней было напряжено до предела. – Но отпустить тебя прямо сейчас, Икромова, я физически не смогу. Я с ума сойду, если не получу хоть что-то. Ты меня довела до белого каления своими косичками.
Гуля смущенно моргнула:
– А… а как тогда?
Вместо ответа Гриша приподнялся на локтях. Его сильные руки потянулись к пряжке собственных форменных брюк. Раздался резкий щелчок армейского ремня, металлический звук расходящейся молнии.
Гуля инстинктивно скосила глаза вниз и судорожно сглотнула, затаив дыхание.
То, что освободилось из плена темной ткани, заставило ее девичье сердечко пропустить сразу три удара подряд. Внушительный, налитый тяжелой кровью, горячий член с вздувшимися темными венами казался смертоносным оружием. Мысль о том, что эта штука могла оказаться внутри нее, вызвала новую волну сладкого ужаса.
Гриша перехватил ее потрясенный взгляд и тихо, хрипло рассмеялся:
– Испугалась, трусиха? Вот поэтому я тебя и берегу, дурочка.
Он не стал снимать с нее трусики. Вместо этого Гриша уверенно, собственнически обхватил ее бедра обеими руками, приподнял их и сдвинул ее ножки плотно-плотно вместе.
– Сожми, – низко, хрипло приказал он, глядя ей прямо в глаза. – Сожми ноги, Гуля. Крепко. Держи их вот так.
Девушка послушно, завороженно напрягла мышцы, сжимая бедра. Из-за ее округлых, пышных форм между внутренними сторонами ее ног образовалась узкая, мягкая, бархатистая ложбинка.
Гриша опустился на колени прямо перед ней. Его рука легла на его собственный пылающий ствол, направляя его вперед. С глухим, рваным стоном наслаждения он толкнулся вперед, с силой вгоняя свой член прямо между ее плотно сжатых, пышных бедер.
– Ах!.. – вскрикнула Гуля, выгибаясь на кровати.
Ощущение было ошеломляющим.
Раскаленная, твердая плоть мужчины скользнула по нежной, чувствительной коже ее внутренних бедер, едва не задевая ткань ее белья в самом сокровенном месте. Жар от его члена был настолько нестерпимым, что Гуле показалось, будто к ее ногам прижали раскаленный металл. Но боли не было. Было лишь невероятное, сводящее с ума трение, влажное тепло и сокрушительное давление его крепкого тела.
– Черт… блять… – сквозь зубы зарычал Гриша, запрокидывая голову.
Мышцы на его спине и плечах вздулись каменными буграми. Он вошел в этот тесный, мягкий плен до самого основания, упираясь пахом в ее округлые формы. Кожа Гули была прохладной, нежной, как лепестки цветов из закрытой оранжереи, и сжимала его так плотно, что у командира потемнело в глазах.
– Какая же ты узкая… даже здесь… – хрипел он, опускаясь грудью на ее вздымающуюся грудь, упираясь локтями в подушки. – Держи ножки, маленькая. Не разжимай. Вот так… умница моя…
Он начал двигаться.
Сначала медленно, притираясь, задавая ритм. Гриша подавал таз вперед, с глухим стоном проталкивая член вперед между ее бедрами, чувствуя, как мягкая плоть девушки сминается вокруг его ствола, а затем оттягивался назад, почти полностью выскальзывая, оставляя за собой влажный, горячий след.
Гуля лежала под ним, намертво оцепенев от нахлынувших ощущений.
Ее руки сами собой взметнулись вверх, обвивая его мощную шею, пальцы запутались в густых каштановых волосах на затылке. Каждое его движение отзывалось во всем ее теле электрическими разрядами. Трение его члена о внутреннюю сторону ее бедер создавало густой, тягучий жар, который тяжелой волной стекал вниз живота, заставляя ее собственное тело плавиться от желания.
– Гриша… – прерывисто простонала она, зажмурившись. – Господи… Гриша…
– Нравится, кнопка? – шеп