← Назад к обзору

Госпожа века

Шепот шелковых нитей

Ночной Стамбул дышал прохладой Босфора, но в покоях султана Сулеймана воздух был тяжелым от аромата амбры и сжигаемого уда. Махидевран сидела на краю широкого ложа, медленно расчесывая свои длинные темные волосы. Каждый взмах гребня был выверенным, спокойным. Она не суетилась, не пыталась заполнить тишину ненужными словами. Она знала: после бури, которую устроила Хюррем, Сулейману нужна была тихая гавань, а не новый шторм.

Султан стоял у окна, заложив руки за спину. Его широкий кафтан, расшитый золотом, мерцал в свете свечей. Он молчал уже долгое время, глядя на огни ночного города, который теперь принадлежал ему.

– Повелитель моего сердца, – тихо произнесла Махидевран, откладывая гребень. – Ночь уже на исходе. Тяготы государственных дел ложатся на твои плечи тяжелым грузом, тебе нужен отдых.

Сулейман медленно обернулся. Его взгляд, еще недавно холодный и отчужденный, смягчился, когда он посмотрел на жену. В ней была та безмятежность, которой ему так не хватало в последние дни. После диких выходок Александры — нет, Хюррем, как он сам ее назвал — спокойствие Махидевран казалось целебным бальзамом.

– Ты права, Гюльбахар, – он подошел к ней и положил руку на ее плечо. – В этом дворце каждый чего-то требует, каждый кричит о своих желаниях. Лишь рядом с тобой я слышу тишину.

– Мое единственное желание — видеть тебя в добром здравии, Сулейман, – она склонила голову, коснувшись щекой его ладони. – Мустафа сегодня спрашивал о тебе. Он мечтает, чтобы ты взял его с собой на охоту, когда наступит время.

Султан улыбнулся. Упоминание о сыне окончательно прогнало тени из его глаз. Он сел рядом с Махидевран, и в эту ночь рыжеволосая славянка, томившаяся под присмотром лекарей и евнухов, казалась лишь досадным недоразумением, мимолетным сном.

Однако в другом крыле дворца, в маленькой комнате, отведенной для фавориток, сон не шел к Хюррем. Она сидела на полу, обхватив колени руками. Действие дурмана, подмешанного в сладости, прошло, оставив после себя лишь жгучую обиду и ясность мысли. Она понимала, что ее унижение было подстроено. Махидевран не просто ударила ее — она выставила ее безумной в глазах человека, чья любовь была единственным шансом Хюррем на выживание.

– Ты думаешь, что победила, змея, – прошептала Хюррем в темноту, и ее глаза сверкнули лихорадочным блеском. – Ты думаешь, что шелковые одежды и тихие речи удержат льва. Но лев рожден для охоты, а не для сна в саду.

В дверь тихо поскреблись. Это была Мария, единственная подруга, которая рискнула зайти к «опальной» фаворитке.

– Александра, тише, – прошептала Мария, ставя на стол свечу. – Гюль-ага сказал, что Повелитель провел ночь у Махидевран-султан. Тебе нельзя сейчас высовываться. Валиде-султан в ярости, она хотела отправить тебя в Старый дворец сегодня же утром. Только вмешательство Ибрагима-паши тебя спасло.

Хюррем резко вскинула голову.

– Ибрагим? Почему он помог мне?

– Он сказал Повелителю, что твоя болезнь могла быть вызвана тоской по родине или дурным глазом, – Мария присела рядом. – Но не обольщайся. Он сделал это не ради тебя, а чтобы не расстраивать султана резкими переменами. Но если ты снова совершишь глупость...

– Я не совершу глупость, – перебила ее Хюррем, и на ее губах появилась странная, пугающая улыбка. – Я совершу чудо. Махидевран берет его тишиной? Хорошо. Я возьму его тем, чего она боится больше всего. Истиной.

На следующее утро гарем гудел, как потревоженный улей. Махидевран-султан вышла из покоев Повелителя с гордо поднятой головой. На ее шее сияло новое ожерелье с изумрудами — подарок султана в знак примирения и признательности. Каждая рабыня склонялась перед ней в глубоком поклоне, и даже Сюмбюль-ага суетился вокруг нее больше обычного.

– Госпожа, вы сияете, как полная луна, – причитал евнух. – Повелитель приказал накрыть обед в саду, он желает провести время с вами и шехзаде.

Махидевран едва заметно кивнула.

– Приготовь всё, Сюмбюль. И проследи, чтобы эта... Хюррем... не приближалась к саду на пушечный выстрел. Я не хочу, чтобы она снова напугала Мустафу.

– Не беспокойтесь, госпожа. Она заперта в своих покоях, лекари дают ей успокоительные отвары. Она тише воды, ниже травы.

Но Махидевран не знала, что Хюррем уже давно не была в своей комнате. Используя свои скудные сбережения и обещания, которые она раздавала направо и налево, Хюррем сумела подкупить одну из прачек, чтобы та передала записку... не султану, нет. Ибрагиму.

Когда солнце достигло зенита, Сулейман, Махидевран и маленький Мустафа расположились в тенистом уголке сада. Воздух был наполнен ароматом роз, а журчание фонтана усыпляло. Мустафа играл с деревянным мечом, который подарил ему отец, а Махидевран тихо рассказывала султану о делах в Манисе, напоминая о временах, когда они были счастливы и беззаботны.

– Сулейман, – начала она, коснувшись его рукава. – Ты помнишь тот вечер у берега Эгейского моря? Ты обещал мне тогда, что никакие бури мира не коснутся нашей семьи.

Султан посмотрел на нее с нежностью.

– Я помню, Гюльбахар. И я держу свое слово. Вы с Мустафой — мое самое ценное сокровище.

В этот момент к ним приблизился Ибрагим. Лицо его было серьезным, а в руках он держал стопку бумаг.

– Повелитель, – склонился он. – Прошу прощения за вторжение в ваш семейный час. Но прибыли донесения от послов из Европы. Дело не терпит отлагательств.

Сулейман вздохнул, но кивнул. Государство всегда стояло на первом месте.

– Махидевран, подожди меня здесь. Я скоро вернусь.

Он поднялся и последовал за Ибрагимом к мраморной беседке, стоявшей чуть поодаль. Махидевран провожала их взглядом, чувствуя легкий укол тревоги. Что-то в походке Ибрагима, в том, как он оглянулся на нее, заставило ее сердце сжаться.

Когда они вошли в беседку, Ибрагим вместо донесений послов протянул султану небольшой клочок бумаги, пахнущий не духами, а какими-то горькими травами.

– Что это, Ибрагим? – нахмурился Сулейман.

– Повелитель, эта записка была найдена у дверей вашей библиотеки. Я не смел скрыть ее, так как в ней упоминается ваше имя и... тайна, о которой вы, возможно, захотите узнать.

Сулейман развернул бумагу. На ней неровным, но уверенным почерком было написано лишь несколько слов на османском, который Хюррем учила с невероятным рвением: «Лев не ест из рук, которые подсыпают яд в его мед. Посмотри в глаза той, что молчит, и увидишь там пепел своих надежд. Я жду тебя там, где небо встречается с водой».

Султан скомкал записку.

– Кто это написал?

– Полагаю, та, кого вы назвали Хюррем, – тихо ответил Ибрагим. – Она сейчас на террасе, которая выходит к Босфору. Стража хотела увести ее, но она сказала, что готова принять смерть, если вы не выслушаете ее последнее слово.

Сулейман чувствовал, как в нем закипает гнев, смешанный с любопытством. Дерзость этой женщины не знала границ. Она была наказана, она была унижена, она была на грани ссылки — и всё же она требовала его внимания.

– Повелитель, не стоит... – начал было Ибрагим, но Сулейман жестом прервал его.

– Иди к Махидевран-султан. Скажи, что я задержусь.

Махидевран, оставшаяся в саду, видела, как Сулейман быстрым шагом направился в сторону дворца, минуя их место отдыха. Она поднялась, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу.

– Гюльшах! – позвала она свою верную служанку. – Иди за ним. Узнай, куда он пошел. Немедленно!

Тем временем Хюррем стояла на самом краю террасы. Ветер трепал ее рыжие волосы, которые она не стала убирать под головной убор. На ней было простое белое платье, лишенное украшений. Она выглядела не как наложница султана, а как дух этого места, печальный и мятежный.

Шаги Сулеймана по мрамору звучали гулко. Он остановился в нескольких шагах от нее.

– Ты снова нарушаешь мои приказы, – его голос был подобен грому. – Ты должна была быть в своих покоях под присмотром лекарей. Как ты смеешь приглашать меня сюда подобным образом?

Хюррем медленно обернулась. На ее лице не было и следа того безумия, которое он видел вчера. Глаза ее были ясными, а на щеках застыли слезы.

– Убей меня, Сулейман, – прошептала она, делая шаг к нему. – Если ты веришь, что я безумна — убей. Если ты веришь, что я хотела оскорбить твою мать или тебя — убей. Но не позволяй им лгать тебе.

– О чем ты говоришь? – Сулейман невольно сделал шаг навстречу.

– Вчерашний день... те сладости... – она всхлипнула, картинно, но убедительно. – Махидевран-султан прислала их мне. Она сказала, что это знак ее расположения. Но после первого же куска мир перевернулся. Я видела огонь, я видела демонов, я не помнила себя. Она хотела, чтобы ты увидел меня такой. Она хотела, чтобы ты возненавидел меня.

Сулейман замер. В его голове начали складываться кусочки пазла. Спокойствие Махидевран, ее внезапная доброта к сопернице, ее настойчивое желание увести его из покоев Хюррем...

– У тебя нет доказательств, – холодно произнес он, хотя сомнение уже пустило корни в его душе.

– Мои доказательства — это моя жизнь, – Хюррем подошла вплотную и взяла его руку, прижимая ее к своей груди. – Почувствуй, как бьется мое сердце. Оно бьется только для тебя. Разве безумная могла бы так любить? Махидевран-султан умна, она знает, как управлять тишиной. Но она боится моего смеха, потому что мой смех — это правда, которую она не может скрыть.

Она посмотрела ему прямо в глаза, и Сулейман снова почувствовал тот странный магнетизм, который ощутил на празднике. В ней была жизнь — первобытная, необузданная, опасная. Махидевран была его прошлым, его долгом, его тихим берегом. Но Хюррем... Хюррем была его завоеванием, его непокоренной вершиной.

– Если ты лжешь, Хюррем... – начал он, но она приложила палец к его губам.

– Если я лгу, пусть Босфор заберет меня прямо сейчас. Но посмотри на море, Сулейман. Оно кажется спокойным, но в его глубине живут течения, которые сильнее любого корабля. Твой гарем — это море. И твоя Гюльбахар знает, как топить тех, кто ей не нравится.

В этот момент на террасу вбежала Махидевран. Она увидела их — Сулеймана, который держал Хюррем за руки, и эту рыжую ведьму, которая склонила голову на плечо султана.

– Сулейман! – вскрикнула Махидевран, забыв о приличиях. – Что она здесь делает? Повелитель, она опасна, она может причинить тебе вред!

Султан медленно обернулся к жене. Его взгляд был не просто холодным — он был испытующим.

– Махидевран, – произнес он медленно. – Ты действительно присылала Хюррем сладости вчера утром?

Махидевран почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она бросила быстрый взгляд на Хюррем и увидела в ее глазах торжество. Краткий миг триумфа славянки был для Махидевран страшнее любого яда.

– Да, – ответила она, стараясь сохранить голос твердым. – Я хотела проявить милосердие к бедной рабыне, которая не знает наших обычаев. Я хотела, чтобы она почувствовала вкус нашей гостеприимности.

– И что же было в этих сладостях? – спросил Сулейман, делая шаг к жене.

– Только мед и орехи, – Махидевран расправила плечи. – Неужели ты веришь словам этой женщины, которая еще вчера билась в падучей? Она пытается очернить меня, чтобы скрыть свое невежество!

– Она говорит, что ты хотела выставить ее безумной, – Сулейман подошел к ней вплотную. – И я должен признать, Махидевран, у тебя это почти получилось. Твой план был безупречен. Ты была так добра, так заботлива...

– Сулейман, я твоя жена! Мать твоего наследника! – в глазах Махидевран вспыхнули слезы гнева. – Как ты можешь сомневаться во мне ради этой...

– Довольно, – отрезал султан. – Я не хочу больше слышать криков. Ни от нее, ни от тебя.

Он повернулся к Хюррем, которая стояла чуть позади, изображая покорность и смирение.

– Хюррем, возвращайся в свои покои. К тебе придет главный лекарь. Он проверит всё, что ты ела и пила. Если твои слова подтвердятся... – он не договорил, но взгляд, брошенный на Махидевран, был красноречивее слов.

Хюррем склонилась в глубоком поклоне.

– Слушаюсь, Повелитель. Твоя воля — закон для меня.

Она прошла мимо Махидевран, и на мгновение их взгляды встретились. В этом взгляде не было страха. Только холодное обещание войны, в которой не будет пленных.

Когда Хюррем скрылась в дверях, Сулейман снова посмотрел на Махидевран.

– Ты сказала, что я — лев, Гюльбахар. Но помни: лев видит всё, что происходит в его прайде. Не пытайся охотиться за моей спиной. Это может плохо закончиться для всех.

Он ушел, оставив Махидевран одну на террасе. Ветер с Босфора стал холоднее, и она плотнее запахнула свою накидку. Ее план, такой идеальный и тонкий, обернулся против нее. Она недооценила живучесть Хюррем и ее способность превращать свое поражение в оружие.

– Госпожа, – подошла к ней перепуганная Гюльшах. – Что же теперь будет? Повелитель в гневе...

Махидевран медленно повернулась к служанке. Ее лицо снова стало каменным, а глаза — сухими и жесткими.

– Теперь, Гюльшах, начнется настоящая игра. Она думает, что привлекла его внимание своей жалостью? Пусть. Мужчина может жалеть раненую птицу, но он всегда возвращается к той, кто держит в руках ключи от его дома.

Она посмотрела на Босфор, по которому скользили быстрые лодки.

– Хюррем совершила одну ошибку, – продолжала Махидевран. – Она заставила Сулеймана сомневаться во мне. Но сомнение — это обоюдоострый меч. Я сделаю так, что каждый ее шаг, каждая ее улыбка будут казаться ему частью заговора. Она хочет правды? Она ее получит. Но эта правда будет пахнуть кровью, а не медом.

Вечером того же дня в гареме произошло событие, которого никто не ожидал. Сулейман не позвал к себе ни Махидевран, ни Хюррем. Он провел всю ночь в своей библиотеке вместе с Ибрагимом, обсуждая предстоящие походы.

Хюррем, лежа в своей постели, улыбалась. Она знала, что сегодня она не победила окончательно, но она сделала главное — она разрушила монополию Махидевран на покой султана. Теперь в его сердце жили сомнение и интерес. А это было именно то поле, на котором она умела играть лучше всего.

Махидевран же в своих покоях обнимала спящего Мустафу. Она понимала, что ее положение матери наследника — это ее главная крепость, но стены этой крепости начали давать трещины. Ей нужно было действовать тоньше. Не ядом, не дурманом, а самой сутью османского двора — интригами, которые плетутся годами.

– Спи, мой лев, – шептала она сыну. – Твоя мать не отдаст твое наследство рабыне. Пусть она поет свои песни, пусть танцует свои танцы. В конце концов, все танцовщицы устают. А камни этого дворца помнят только тех, кто умел ждать.

Борьба за внимание султана перешла в новую фазу. Это была уже не просто схватка двух женщин — это была битва двух миров. Мира старых традиций, тишины и достоинства, который олицетворяла Махидевран, и мира хаоса, страсти и перемен, который принесла с собой Хюррем. И Сулейман, стоя на пороге своего великого правления, еще не знал, что эта внутренняя война изменит его империю не меньше, чем его великие завоевания.