← Назад к обзору

Госпожа века

Шепот колыбелей и гром литавр

– Тужьтесь, хатун, еще немного! – Голос акушерки тонул в тяжелом мареве, окутавшем покои Гюльнихаль.

Девушка, еще вчера бывшая лишь тенью Хюррем, теперь извивалась на влажных простынях, сжимая в кровь ладони. В соседнем крыле дворца, разделенном лишь анфиладой залов, в ту же самую ночь раздавались такие же крики. Хюррем, чья беременность была для гарема и знаменем, и проклятием, входила в свои муки почти одновременно с бывшей подругой.

Махидевран-султан стояла на террасе, кутаясь в меховое накидку, несмотря на теплую стамбульскую ночь. Она слушала эти звуки, доносившиеся из открытых окон, и ее лицо оставалось пугающе спокойным.

– Аллах свидетель, Гюльшах, – произнесла она, не оборачиваясь к служанке, – сегодня ночью судьба решит, кому из них суждено возвыситься, а кому пасть. Две женщины, две колыбели... Но трон у моего Мустафы лишь один.

– Госпожа, вы так спокойны, – прошептала Гюльшах, подавая госпоже чашу с успокаивающим отваром. – Хюррем-хатун кричит так, будто демоны рвут ее душу. А Гюльнихаль совсем ослабла.

– Хюррем всегда кричит громче всех, – Махидевран едва заметно улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли тепла. – Она хочет, чтобы даже звезды знали о ее страданиях. Но тишина Гюльнихаль пугает меня больше. Если она родит сына раньше Хюррем, равновесие в сердце Сулеймана пошатнется так, как не качалось никогда.

Первый крик младенца раздался со стороны покоев Гюльнихаль. Он был слабым, тонким, но отчетливым. Через час Сюмбюль-ага, задыхаясь от бега, ворвался в коридор, где дежурили евнухи.

– Радостная весть! – пропищал он. – Гюльнихаль-хатун родила шехзаде! Крепкий мальчик!

Махидевран вздрогнула. Шехзаде. Еще один соперник для Мустафы. Еще одна ветвь на древе Османов, которая могла заслонить ее сына от солнца.

– Как назвали? – спросила она подошедшего евнуха.

– Повелитель уже дал имя, госпожа. Шехзаде Абдулла.

Махидевран кивнула, жестом отсылая Сюмбюля. В ее голове уже выстраивался план. Гюльнихаль была податлива, ее можно было запугать или переманить на свою сторону. Сын Гюльнихаль был угрозой, но угрозой управляемой.

Но тишина в покоях Хюррем затянулась до самого рассвета. Когда солнце коснулось шпилей минаретов, из ее дверей вышла лекарша, вытирая руки. Ее лицо было серым от усталости.

– Ну? – Махидевран преградила ей путь. – Кто? Очередной шехзаде?

Лекарша склонилась в низком поклоне, пряча глаза.

– Нет, госпожа. Хюррем-хатун родила дочь. Прекрасную, как луна, султаншу.

Махидевран почувствовала, как с ее плеч свалилась огромная гора. Дочь. Хюррем, которая так горделиво пророчила себе мать будущего падишаха, родила девочку. В то время как «жалкая» Гюльнихаль подарила Сулейману сына.

– Султанша, – повторила Махидевран, и на этот раз ее смех был искренним. – Иди, Гюльшах, распорядись, чтобы в гареме раздали золото в честь рождения шехзаде Абдуллы. О султанше тоже не забудьте... выделите ей немного серебра.

Сулейман вошел в покои Хюррем, когда та, бледная и опустошенная, прижимала к груди сверток. Она ждала его с ужасом и надеждой. Она знала о Гюльнихаль. Знала, что та победила ее в этой гонке за первенство.

– Сулейман... – прошептала Хюррем, и слезы покатились по ее щекам. – Прости меня. Я хотела подарить тебе льва, а принесла лишь цветок.

Султан подошел к ней, сел на край кровати и осторожно отогнул край одеяльца. Маленькое личико, точная копия его собственного, но с мягкостью, присущей только женщине, смотрело на него.

– Цветок? – Сулейман улыбнулся, и в его глазах Хюррем увидела не разочарование, а нежность, которой не было даже при рождении Мустафы. – Ты родила мне не просто цветок, Хюррем. Ты родила мне мое сердце. Она будет Михримах — солнце и луна. Моя единственная, моя драгоценная султанша.

Хюррем замерла. Она ожидала опалы, ожидала, что он уйдет к Гюльнихаль и ее сыну, но Сулейман смотрел на дочь так, будто она была ценнее всех сокровищ мира.

– А Абдулла? – осмелилась спросить она. – Ты уже видел его?

– Видел, – голос султана стал ровным. – Он шехзаде, и я дам ему всё, что полагается сыну падишаха. Но Михримах... она будет стоять выше всех. Никто не посмеет огорчить ее, пока я жив.

Хюррем прижалась к его руке. Она поняла: Махидевран рано празднует победу. Сын Гюльнихаль был лишь еще одним солдатом в армии династии, а ее дочь стала слабостью султана. А слабость падишаха — это самая сильная власть.

Однако время не ждало. На площади перед Топкапы уже гремели барабаны. Родос ждал своего завоевателя. Сулейман должен был уйти в поход, оставив гарем, полный младенцев и затаенной ненависти.

Перед отъездом Махидевран устроила прощальный обед. Она была в зените своего величия. Ее Мустафа уже подрос и стоял рядом с отцом, примеряя маленький шлем. Махидевран держала на руках маленького Ахмеда, а рядом кормилицы качали колыбель Разие. Она выглядела как истинная мать империи.

– Повелитель, – Махидевран подошла к Сулейману, когда тот уже готов был сесть на коня. – Твой тыл надежен. Я буду присматривать за всеми. И за Гюльнихаль, и за ее маленьким Абдуллой. И, конечно, за Хюррем и ее дочерью.

Сулейман посмотрел на нее внимательно. Он видел ее силу, ее ум и ее расчетливость.

– Махидевран, – произнес он негромко, чтобы не слышали лишние уши. – Я оставляю тебе покой в этом доме. Не разочаруй меня. Помни, что каждая жизнь здесь — моя жизнь.

– Я помню, Сулейман, – она склонила голову. – Моя любовь к тебе — это моя верность твоим детям. Всем твоим детям.

Хюррем стояла поодаль, кутаясь в шаль. Она не подошла прощаться. Она знала, что ее слезы сейчас будут выглядеть слабостью на фоне величественного спокойствия Махидевран. Но когда Сулейман уже выезжал из ворот, он обернулся. Его взгляд нашел ее окно, где в тени занавесок мелькнул рыжий локон.

Как только пыль за конницей султана улеглась, атмосфера в Топкапы изменилась. Воздух стал холодным и колючим.

Махидевран вызвала к себе Гюльнихаль. Бывшая подруга Хюррем вошла, дрожа от страха, прижимая к себе маленького шехзаде.

– Садись, Гюльнихаль, – Махидевран указала на подушки у своих ног. – Тебе нечего бояться меня. Мы теперь в одной лодке.

– Госпожа... я... – Гюльнихаль опустила глаза.

– Ты родила сына, – продолжала Махидевран, перебирая четки. – Это великое дело. Но ты ведь знаешь Хюррем. Она не простит тебе этого. Она считает тебя предательницей. Как ты думаешь, долго ли проживет твой Абдулла, если она решит, что он мешает ее планам?

Гюльнихаль побледнела, ее руки затряслись.

– Она не такая! Она любила меня!

– Любила? – Махидевран рассмеялась. – Хюррем любит только власть и Сулеймана. Ты для нее была лишь ступенькой. А теперь ты — преграда. Посмотри на меня, Гюльнихаль. Я — мать наследника. У меня есть сила и защита Валиде. Если ты будешь верна мне, я защищу твоего сына. Мы сделаем так, что он будет расти вместе с Мустафой и Ахмедом. Он будет под моим крылом.

– Что я должна делать? – прошептала сломленная девушка.

– Просто будь моей тенью. Не слушай Хюррем. Не принимай от нее подарков и еды. И помни: во дворце есть только одна правда — сила.

Хюррем, узнав о визите Гюльнихаль к Махидевран, не стала бить посуду. Она сидела у колыбели Михримах, мерно качая ее.

– Смотри, доченька, – шептала она, и в ее голосе слышалась сталь. – Твоя мать осталась одна. Твой отец далеко, а вокруг нас волки, переодетые в овечьи шкуры. Махидевран забирает Гюльнихаль, думая, что она забирает мою силу. Она не понимает, что, избавив меня от фальшивых друзей, она лишь сделала меня свободнее.

– Госпожа, – в покои вошел Гюль-ага, верный евнух, который теперь служил только Хюррем. – Махидевран-султан распорядилась сократить расходы на ваши покои. Говорит, что в военное время нужно экономить.

– Пусть экономит, – Хюррем даже не обернулась. – Пусть заберет шелка и золото. Она не может забрать у меня то, что я храню здесь, – она коснулась своей груди. – Гюль-ага, мне нужно, чтобы ты нашел способ передавать мои письма Повелителю в обход почты Ибрагима-паши.

– Это опасно, госпожа. Если узнают...

– Узнают только тогда, когда Сулейман вернется и первым делом придет ко мне, а не к ней. Иди. И найди мне того ювелира, который делал кольцо для Махидевран. У меня есть для него особое поручение.

Пока Сулейман под палящим солнцем Родоса вел осаду неприступной крепости, в Топкапы шла осада другого рода. Махидевран методично отрезала Хюррем от всех источников влияния. Она запретила ей посещать Валиде без приглашения, она окружила покои Гюльнихаль тройным кольцом стражи, не подпуская Хюррем даже к дверям.

– Ты видишь, Дайе? – говорила Махидевран, прогуливаясь по саду. – Хюррем заперта в своей клетке. Она тиха, как мышь. Без Сулеймана она — ничто. Всего лишь рабыня с ребенком на руках.

– Будьте осторожны, госпожа, – качала головой мудрая Дайе. – Хюррем не из тех, кто сдается. Ее тишина — это не смирение. Это подготовка.

Махидевран лишь отмахивалась. Она чувствовала себя хозяйкой положения. Она занималась воспитанием Мустафы, следила за здоровьем маленьких Ахмеда и Разие, и даже позволяла себе давать советы по управлению гаремом самой Валиде.

Но однажды ночью в покоях Гюльнихаль раздался крик.

Маленький Абдулла внезапно заболел. Его лихорадило, кожа покрылась странными пятнами. Махидевран прибежала первой, расталкивая лекарей.

– Что с ним?! – кричала она. – Говорите немедленно!

– Мы не знаем, госпожа... Это похоже на жар, но лекарства не помогают.

Гюльнихаль рыдала, катаясь по полу.

– Это она! Это Хюррем! Она прокляла моего сына! Она ведьма, я знаю!

Махидевран замерла. Это был шанс. Идеальный шанс покончить с соперницей раз и навсегда.

– Гюльшах, позови стражу! – скомандовала она. – Обыщите покои Хюррем. Каждую щель, каждую подушку. Если найдете хоть что-то подозрительное — ведите ее в темницу.

Обыск был грубым. Солдаты врывались в комнаты, переворачивали мебель на глазах у испуганной Михримах. Хюррем стояла посреди хаоса, прижимая дочь к себе, и ее взгляд был полон такого презрения, что стражники отводили глаза.

– Ищите, ищите, – тихо говорила она. – Ищите то, чего нет. Но знайте: когда Сулейман вернется, вы все ответите за каждую слезу моей дочери.

Ничего не нашли. Ни ядов, ни амулетов, ни подозрительных трав. Махидевран была в ярости. Она понимала, что Абдулла действительно болен, но доказать вину Хюррем не могла.

Через три дня шехзаде Абдулла скончался.

Гарем погрузился в траур. Гюльнихаль, потерявшая рассудок от горя, была отправлена в Старый дворец. Махидевран стояла у могилы маленького шехзаде, и впервые за долгое время ей стало страшно. Она видела Хюррем, которая стояла поодаль в черном платке. Хюррем не улыбалась, на ее лице было выражение глубокой печали, но в ее глазах Махидевран прочла приговор.

– Ты думала, что защитишь его, Махидевран? – Хюррем подошла к ней, когда все остальные разошлись. – Ты взяла его под свое крыло, но твое крыло оказалось холодным. Ребенок умер не от яда. Он умер от того, что ты превратила его в инструмент своей войны. Ты кормила его мать страхом, и этот страх отравил его молоко.

– Ты... ты чудовище, – прошептала Махидевран, отступая.

– Нет, – Хюррем поправила шаль. – Я просто мать, которая защищает свое дитя. Ты хотела оставить меня одну? Что ж, теперь ты сама осталась с Гюльнихаль на совести. А я... я жду своего Сулеймана.

Письма из Родоса приходили всё реже. Осада затягивалась. Сулейман терял людей, он был измотан. И в эти тяжелые минуты ему пришло письмо, пахнущее не розовым маслом, а горькими травами и порохом.

«Мой Повелитель, – писала Хюррем. – Здесь, в Топкапы, небо плачет по маленькому Абдулле. Гюльнихаль лишилась своего сокровища, и Махидевран-султан делает всё, чтобы утешить ее, но горе слишком велико. Я же провожу ночи у колыбели нашей Михримах. Она — единственный свет в этой тьме. Она тянет ручки к твоему шлему, который ты оставил, и я верю, что ее чистота защитит тебя под стенами Родоса. Возвращайся, мой лев. Возвращайся к той, кто любит тебя без условий и планов».

Сулейман перечитывал эти строки снова и снова. Он видел в них не интриги, а искреннюю скорбь и верность. Он не знал о подозрениях Махидевран, не знал об обысках. Он видел лишь женщину, которая сопереживает общей потере и бережет его дочь.

Когда Родос наконец пал, и рыцари покинули остров, Сулейман въехал в крепость победителем. Но его мысли были уже в Стамбуле.

Возвращение султана было триумфальным. Весь город ликовал. Махидевран встречала его у ворот, сияющая, в окружении своих детей. Она приготовила длинную речь о том, как она хранила порядок и как она скорбит об Абдулле.

Но Сулейман, едва коснувшись ее руки, прошел мимо. Он искал глазами ту, что не вышла на площадь.

Он нашел ее в саду. Хюррем сидела на скамье, держа на руках подросшую Михримах. Девочка смеялась, хватая мать за рыжие волосы. Увидев султана, Хюррем не бросилась к нему. Она просто встала, и в ее облике было столько достоинства и тихой печали, что Сулейман замер.

– Повелитель, – тихо произнесла она. – С возвращением. Ты принес нам победу.

Султан подошел к ней и взял на руки дочь. Михримах сразу же вцепилась в его бороду, и Сулейман впервые за весь поход рассмеялся — громко, облегченно.

– Ты сохранила мой мир, Хюррем, – сказал он, глядя ей в глаза. – Ибрагим рассказал мне, как было трудно. Как Махидевран пыталась найти виновных в смерти Абдуллы... и как ты достойно перенесла все обвинения.

Хюррем лишь грустно улыбнулась.

– Смерть ребенка — это всегда трагедия, Сулейман. Я не виню Махидевран за ее подозрения. Горе ослепляет. Я лишь рада, что ты вернулся. Теперь Михримах в безопасности.

Махидевран, наблюдавшая за этой сценой из окна, поняла: поход на Родос закончился ее поражением. Она пыталась использовать смерть Абдуллы против Хюррем, но Хюррем превратила свою опалу в ореол мученичества.

– Она не человек, Гюльшах, – прошептала Махидевран, сжимая подоконник. – Она — стихия. Но даже стихию можно направить в нужное русло. Она думает, что Михримах — ее щит? Хорошо. Но у меня есть Мустафа. И он уже достаточно велик, чтобы начать свою игру.

Сулейман провел ту ночь в покоях Хюррем. Он слушал ее рассказы о первых словах дочери, о том, как она скучала. И в этом шепоте колыбели он находил больше смысла, чем во всех победных реляциях своих генералов.

А в другом конце дворца Махидевран сидела у кровати Мустафы.

– Спи, мой лев, – шептала она, поглаживая сына по голове. – Твой отец вернулся, но он принес с собой не только победу. Он принес новую войну. И в этой войне я не позволю тебе проиграть. Даже если мне придется сжечь весь этот сад, чтобы спасти твою розу.

Над Стамбулом всходила луна. Родос был взят, но главная битва империи — битва за сердце падишаха и будущее его трона — только переходила в свою самую жестокую стадию. Двое детей, два разных пути, и две матери, готовые на всё ради своей правды.

– Михримах... – прошептал Сулейман, засыпая.

– Мустафа... – прошептала Махидевран в темноту своих покоев.

– Я, – подумала Хюррем, глядя на спящего султана. – Только я.