← Назад к обзору

Госпожа века

Тайна, сокрытая под сердцем

В гареме Топкапы тишина никогда не была признаком покоя. Она была лишь затишьем перед бурей, густой и вязкой пеленой, за которой скрывались заточенные кинжалы и ядовитые нашептывания. После триумфа Махидевран, когда Хюррем была выставлена безумной в глазах султана, в золотых клетках дворца наступило время торжества «Весенней розы». Махидевран правила гаремом с холодным достоинством, уверенная, что рыжая славянка низвергнута навсегда.

Но у судьбы, как и у Хюррем, были свои планы.

Хюррем сидела на низком диване в своих скромных покоях, куда ее сослали после инцидента с отравленными сладостями. Она больше не кричала. Она не билась в истериках. Ее лицо, обычно пылавшее гневом, теперь было бледным и сосредоточенным. Она смотрела на свои руки, лежащие на животе, и в ее глазах, обычно напоминавших бушующее море, застыла стальная решимость.

– Госпожа, вы почти ничего не ели сегодня, – Гюльнихаль осторожно поставила на столик поднос с фруктами и медом. – Позвольте мне позвать Сюмбюля-агу, пусть он распорядится принести перепелок. Вам нужны силы.

Хюррем подняла взгляд на подругу. В этом взгляде было нечто такое, что заставило Гюльнихаль вздрогнуть.

– Силы мне понадобятся, Гюльнихаль. Но не для того, чтобы есть. Мне нужно, чтобы ты пошла к лекарше. К той самой, что живет у старых ворот. Не к дворцовым змеям, которые служат Валиде и Махидевран.

– Зачем это, Хюррем? – Гюльнихаль испуганно прижала руки к груди. – Если узнают, что мы впускаем чужих...

– Иди, – отрезала Хюррем. – Скажи ей, что у «улыбающейся госпожи» есть тайна, которую нужно подтвердить. И возьми этот мешочек с золотом. Пусть язык ее будет так же крепок, как стены этой крепости.

Когда Гюльнихаль ушла, Хюррем подошла к окну. Внизу, в саду, она видела Махидевран. Та гуляла с маленьким Мустафой, окруженная свитой служанок. Махидевран смеялась, подставляя лицо солнцу, и в каждом ее движении сквозило торжество победительницы. Она верила, что Сулейман забыл о Хюррем, что его сердце снова принадлежит только ей и сыну.

– Смейся, Гюльбахар, – прошептала Хюррем, сжимая подоконник так, что побелели костяшки пальцев. – Смейся, пока можешь. Ты думала, что отравила меня? Ты думала, что я сошла с ума? Ты лишь дала мне время. Время, чтобы вырастить в себе то, что разрушит твой мир до основания.

Тем временем в покоях Валиде-султан царило приподнятое настроение. Хафса-султан пила кофе, слушая отчеты Дайе-калфы о порядке в гареме.

– Повелитель вчера вечером снова посетил Махидевран, – докладывала Дайе, склонив голову. – Она светится от счастья. Кажется, мир в семье наконец восстановлен.

– Это заслуга Махидевран, – кивнула Валиде. – Она проявила мудрость, не став отвечать на дерзость этой русской девчонки. Сулейману нужен покой, а не вечные крики. А что Александра? Она всё еще заперта в своих покоях?

– Смиренна как ягненок, госпожа. Почти не выходит, никого не принимает. Лекари говорят, что приступы ярости прошли, но она выглядит изможденной.

– Пусть сидит там, пока не осознает свое место, – холодно произнесла Валиде. – Она — лишь мимолетная тень на солнце нашей династии.

Но тень оказалась гораздо длиннее, чем предполагала мать султана.

Вечером того же дня Сулейман сидел в своем кабинете, склонившись над картами будущих походов. Мысли его, однако, были далеки от границ империи. Он вспоминал глаза Хюррем — не те, безумные и полные ярости, которые он видел в последний раз, а те, первые, в которых горел огонь жизни и непокорности. Его тянуло к ней, но гордость и разочарование удерживали на месте. Он не мог простить ей того позора, который она устроила перед гаремом и ним самим.

Дверь тихо скрипнула. В покои вошел Ибрагим.

– Повелитель, – паша склонился в поклоне. – Прибыли вести из Родоса. Но... есть кое-что еще.

Сулейман поднял голову, его брови сошлись на переносице.

– Говори, Ибрагим. Что за тревога в твоем голосе?

– Это касается Хюррем-хатун. Ее служанка была замечена у ворот с подозрительной женщиной. Я приказал задержать их. Оказалось, это повитуха из города.

Сулейман резко встал, опрокинув чернильницу.

– Повитуха? Зачем ей повитуха? Она больна?

– Нет, Повелитель, – Ибрагим замялся, его глаза хитро блеснули. – Кажется, она... она носит под сердцем ваше дитя.

Тишина, воцарившаяся в кабинете, была почти осязаемой. Сулейман чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Гнев, обида, разочарование — всё это мгновенно смыло волной первобытной радости и страха.

– Ты уверен? – голос султана дрогнул.

– Лекарша подтвердила это под страхом смерти. Хюррем-хатун беременна уже два месяца. Она скрывала это, Повелитель. Видимо, боялась...

– Боялась чего? – Сулейман уже шагал к выходу. – Того, что ее отравят снова? Или того, что я откажусь от своего ребенка?

Он не стал дожидаться ответа Ибрагима. Султан стремительно шел по коридорам дворца, и стражники едва успевали распахивать перед ним двери. Его сердце колотилось в такт шагам. Беременна. Она носит его кровь, пока он наказывал ее холодом и забвением.

В покоях Хюррем было темно, горела лишь одна свеча. Она сидела у окна, глядя на звезды, когда дверь распахнулась с таким грохотом, что Гюльнихаль вскрикнула и упала на колени.

Хюррем медленно поднялась. Она видела Сулеймана, видела его тяжелое дыхание и горящий взгляд. Она не склонилась в поклоне. Она просто стояла, глядя ему прямо в глаза, и в этом молчании было больше силы, чем во всех ее прежних речах.

– Почему ты молчала? – Сулейман подошел к ней вплотную, его руки легли ей на плечи. – Почему я узнаю об этом от стражи и Ибрагима, а не от тебя?

– А разве ты слушал бы меня, Сулейман? – голос Хюррем был тихим, но чистым. – Ты видел во мне безумную. Ты видел во мне угрозу для своего покоя. Ты отвернулся от меня, когда я больше всего нуждалась в твоей защите. Я боялась за него, Сулейман. За нашего ребенка. В этом дворце стены пропитаны ядом, и я знала, что как только о нем узнают, его попытаются отнять у меня еще до рождения.

Сулейман почувствовал укол совести, острый, как сталь ятагана. Он притянул ее к себе, зарываясь лицом в ее огненные волосы.

– Никто не тронет тебя. Никто не тронет наше дитя. Я — султан этого мира, и я клянусь тебе, что эта жизнь будет защищена моим мечом.

Хюррем прижалась к его груди, и на ее губах заиграла едва заметная улыбка. Она победила. Снова. Ребенок стал ее абсолютным щитом, ее пропуском обратно в сердце падишаха.

На следующее утро весть о беременности Хюррем разнеслась по гарему подобно лесному пожару. В покоях Махидевран это известие встретили гробовым молчанием. «Весенняя роза» сидела перед зеркалом, и ее лицо напоминало маску, высеченную из камня.

– Это не может быть правдой, – прошептала Гюльшах, дрожащими руками поправляя волосы госпожи. – Как она могла... после всего...

Махидевран резко обернулась и ударила служанку по лицу. Звонкая пощечина эхом отозвалась в тишине комнаты.

– Замолчи! – прошипела Махидевран. – Она сделала то, чего я боялась больше всего. Она пустила корни. Теперь ее нельзя просто выслать или отравить. Теперь она — мать шехзаде.

– Но мы не знаем, будет ли это мальчик, госпожа, – всхлипнула Гюльшах, прижимая руку к щеке.

– Это неважно! – Махидевран вскочила, скидывая со стола шкатулки с драгоценностями. Жемчуг и рубины рассыпались по полу, словно капли крови. – Для Сулеймана это знак. Знак того, что она благословлена небом. Мой Мустафа... мой сын теперь не единственный. Она будет бороться за трон для своего отродья с удесятеренной силой.

В этот момент в покои вошла Валиде-султан. Ее лицо было суровым, но в глазах читалось беспокойство. Она жестом приказала служанкам выйти.

– Махидевран, возьми себя в руки, – произнесла Хафса-султан, садясь на диван. – Твои истерики нам не помогут.

– Вы слышали, матушка? – Махидевран упала к ногам Валиде. – Она снова торжествует! Сулейман перевез ее в лучшие покои, он приставил к ней личную охрану. Он даже не посмотрел на Мустафу сегодня утром!

– Послушай меня внимательно, – Валиде взяла лицо невестки в свои ладони. – Беременность — это долгий путь. Многое может случиться за девять месяцев. Хюррем сейчас слаба, она напугана, несмотря на свою дерзость. Мы не будем действовать грубо. Сулейман сейчас ослеплен радостью, и любое движение против нее он воспримет как атаку на себя.

– Что же нам делать? – глаза Махидевран лихорадочно блестели.

– Мы окружим ее заботой, – Валиде тонко улыбнулась. – Такой заботой, от которой она задохнется. Мы будем контролировать каждый ее шаг, каждую каплю воды, которую она пьет. И мы будем ждать. Ошибка Хюррем в том, что она считает ребенка своей победой. На самом деле, он — ее самая большая уязвимость.

Тем временем Хюррем обживала новые покои. Они были просторными, залитыми светом, с видом на Золотой Рог. Сулейман прислал ей шелка, золото и сладости, но она едва прикоснулась к ним.

– Гюльнихаль, – позвала она подругу. – Слушай меня. С этого дня ты — мои глаза и уши. Ты будешь пробовать всё, что приносят в эту комнату. Ты будешь следить за каждой служанкой, которую пришлет Валиде.

– Вы боитесь, госпожа? – тихо спросила Гюльнихаль.

– Я больше не боюсь, – Хюррем выпрямилась, и в ее облике появилось величие, которого раньше не было. – Теперь я знаю, ради чего я здесь. Этот ребенок — не просто плоть от моей плоти. Это моя месть всем им. Махидевран думала, что она сильнее, потому что она расчетлива. Но она забыла, что я — огонь. А огонь нельзя рассчитать. Его можно только потушить, но мой огонь теперь горит внутри меня, и он согреет моего сына, прежде чем сожжет моих врагов.

Дверь открылась, и вошел Сюмбюль-ага, сияя как начищенный медный таз.

– Хюррем-султан! – пропел он, низко кланяясь. – Повелитель просит вас в сад. Он хочет, чтобы вы присутствовали при осмотре новых лошадей. Махидевран-султан тоже будет там.

Хюррем усмехнулась.

– Передай Повелителю, что я сейчас приду. И скажи Махидевран-султан... пусть наденет свое самое красивое платье. Ей нужно выглядеть достойно, когда она будет стоять в тени моей радости.

В саду было многолюдно. Сулейман стоял рядом с Мустафой, показывая ему вороного жеребца. Махидевран стояла по правую руку от султана, стараясь сохранять невозмутимый вид. Когда появилась Хюррем, разговоры стихли.

Она шла медленно, придерживая живот рукой, хотя срок был еще совсем мал. На ней было платье цвета изумруда, расшитое золотыми нитями. Сулейман, увидев ее, мгновенно преобразился. Он сделал шаг навстречу и взял ее за руку, игнорируя протокол и присутствие Махидевран.

– Хюррем, тебе не стоило утруждать себя, – мягко сказал он. – Солнце сегодня слишком жаркое.

– Рядом с тобой, Сулейман, мне не страшно никакое солнце, – ответила она, бросив победный взгляд на Махидевран.

Махидевран почувствовала, как внутри нее закипает холодная ярость. Она видела, как Мустафа дергает отца за руку, пытаясь привлечь внимание, но Сулейман был полностью поглощен Хюррем.

– Повелитель, – Махидевран подошла ближе, ее голос был ровным и сладким, как мед. – Мы все так рады за Хюррем-хатун. Это воистину милость Аллаха. Я уже распорядилась, чтобы в мечетях раздали милостыню за здоровье будущего наследника... или наследницы.

Хюррем сузила глаза. Она почувствовала скрытый укол в слове «хатун». Махидевран напоминала ей, что, несмотря на беременность, у нее всё еще нет титула султанши.

– Благодарю тебя, Махидевран, – ответила Хюррем. – Твоя забота трогает меня. Надеюсь, ты научишь меня, как быть хорошей матерью. Ведь у тебя так много опыта... в ожидании Повелителя.

Лицо Махидевран на мгновение дрогнуло, но она быстро взяла себя в руки.

– Опыт — это то, чего тебе всегда не хватало, Хюррем. Но не волнуйся. В гареме много тех, кто поможет тебе пережить эти трудные месяцы. Главное — береги себя. Ведь жизнь так хрупка... особенно здесь.

Сулейман нахмурился, почувствовав напряжение между женщинами.

– Довольно, – произнес он властно. – Сегодня день радости. Ибрагим! Распорядись, чтобы вечером в гареме был праздник. Пусть танцуют и поют. Моя Хюррем подарит мне ребенка, и я хочу, чтобы весь мир праздновал это вместе со мной.

Вечерний праздник был пышным, но для многих он напоминал пир во время чумы. Хюррем сидела на почетном месте, рядом с Валиде-султан. Махидевран была вынуждена улыбаться и дарить подарки своей сопернице.

Когда музыка заиграла громче, Махидевран наклонилась к Хюррем и прошептала так, чтобы слышала только она:

– Ты думаешь, что этот ребенок — твой трон. Но помни, Хюррем: трон, построенный на костях и интригах, очень неустойчив. Я пережила многих во дворце, переживу и тебя. Наслаждайся своим триумфом, пока можешь. Но знай: я буду смотреть на тебя каждую минуту. И если ты споткнешься... я буду той, кто подтолкнет тебя в пропасть.

Хюррем повернулась к ней, ее глаза сверкнули во тьме, как у кошки.

– Ты уже пыталась, Махидевран. Ты дала мне яд, а я превратила его в лекарство. Ты пыталась сделать меня безумной, а я стала матерью будущего падишаха. Твои угрозы — это лишь шум ветра в ветвях старого дерева. Мое время пришло, а твое... твое застыло в тот день, когда Сулейман впервые увидел меня.

Музыка гремела, танцовщицы кружились в неистовом танце, а две женщины сидели рядом, разделенные пропастью ненависти и страха. Беременность Хюррем изменила всё. Баланс сил был нарушен, и теперь гарем превратился в настоящую шахматную доску, где каждый ход мог стать роковым.

Махидевран знала: ей нужно быть умнее, расчетливее и холоднее, чем когда-либо. Хюррем знала: ей нужно быть сильнее, дерзче и бдительнее.

А под сердцем Хюррем росла новая жизнь — жизнь, которая должна была либо объединить империю, либо разорвать ее на части. И в этой игре за власть и любовь Сулеймана никто не собирался отступать.

– Госпожа, вам пора отдыхать, – Гюльнихаль коснулась плеча Хюррем.

Хюррем поднялась, бросив последний взгляд на Махидевран. Та сидела неподвижно, глядя в пустоту.

– Пойдем, Гюльнихаль, – сказала Хюррем громко. – Моему ребенку нужны сны о великом будущем. А Махидевран-султан... пусть она видит сны о прошлом. Это единственное место, где она еще может быть счастлива.

Она вышла из зала, высоко подняв голову. Она знала, что за ее спиной уже плетутся новые заговоры, что яд уже готовится, а ложь уже созревает на губах врагов. Но теперь она была не одна. Теперь у нее была тайна, сокрытая под сердцем, и эта тайна была сильнее всех армий мира.

Война в Топкапы только начиналась. И на этот раз пленных не будет.