← Назад к обзору

Грех

Стеклянные слезы и пепел богов

Ли Вон молча вел машину, стараясь не смотреть на своего пассажира. В салоне роскошного «Майбаха» пахло кожей, дорогим парфюмом и чем-то еще — едва уловимым ароматом озона и старой кости. Юки сидел неподвижно, прислонившись лбом к холодному стеклу. Его профиль, отточенный и резкий, казался высеченным из лунного камня. В этом шестнадцатилетнем подростке сейчас было больше вечности, чем в самых древних руинах, которые Ли Вону доводилось видеть.

Когда они наконец заехали на территорию коттеджа Юки, автоматические ворота закрылись за ними с тяжелым, окончательным лязгом. Ли Вон заглушил двигатель. Тишина навалилась мгновенно, густая и ватная.

– Мы дома, Юки, – тихо произнес адвокат.

Юки не шевельнулся. Лишь через минуту он медленно открыл дверь и вышел. Его походка была странной — лишенной той хищной грации, которую он демонстрировал в суде. Сейчас он выглядел как человек, который несет на плечах невидимый, но неподъемный груз.

Они вошли в гостиную. Юки, не включая основной свет, прошел к массивному кожаному креслу. Ли Вон наблюдал за ним из тени дверного проема. Парень сбросил пиджак прямо на пол — жест, совершенно не свойственный его обычной педантичности. Затем он начал медленно расстегивать пуговицы рубашки, словно они душили его. Закатал рукава, обнажая бледные предплечья, и тяжело опустился в кресло.

Ли Вон подошел ближе и замер. В полумраке комнаты он увидел, как плечи Юки начали мелко дрожать.

Шестнадцать лет.

Ли Вон вдруг остро, до боли в груди осознал эту цифру. Весь мир видел в нем нового Монарха, судью, карающую длань, которая низвергла Сон Джинву. Но здесь, в тишине собственного дома, перед Ли Воном сидел ребенок, чей мир был разорван в клочья самыми близкими людьми. Ребенок, который только что собственноручно добил остатки своей семьи.

Юки закрыл лицо ладонями. Сначала это был лишь прерывистый вздох, но затем из его груди вырвался глухой, надрывный всхлип. Он плакал беззвучно, и от этого зрелища у Ли Вона, повидавшего сотни человеческих трагедий, сжалось сердце.

Адвокат не раздумывал. Он пересек комнату в два шага и опустился на колени перед креслом.

– Юки... – прошептал он, протягивая руки.

Юки вздрогнул, но не отстранился. Напротив, он словно подкошенный подался вперед, утыкаясь лицом в плечо Ли Вона. Его пальцы судорожно вцепились в дорогую ткань пальто адвоката, сминая её.

– Я... я их ненавижу, Ли Вон, – голос Юки был сорванным и мокрым от слез. – Я ненавижу их за то, что они заставили меня это сделать. Почему? Почему я не мог быть просто... просто сыном?

Ли Вон обнял его, крепко прижимая к себе. Он чувствовал, как сквозь тонкую ткань рубашки пробивается ледяной холод, исходящий от тела Юки — следствие его связи с силой кости. Но адвокату было плевать. Он хотел лишь одного: защитить этого мальчика от той бездны, в которую тот добровольно шагнул ради правды.

– Тише, Юки, тише, – Ли Вон гладил его по волосам, чувствуя, как его собственное сердце колотится о ребра. – Всё закончилось. Больше никто не причинит тебе боли. Ты теперь свободен.

Юки продолжал плакать, и эти слезы смывали маску холодного мстителя, обнажая израненную душу. Ли Вон медленно отстранился, но лишь для того, чтобы взять лицо Юки в свои ладони. Его большие пальцы осторожно вытирали соленые дорожки на бледных щеках.

Взгляд Юки, затуманенный слезами и отчаянием, встретился со взглядом Ли Вона. В этот момент между ними исчезли роли адвоката и клиента, взрослого и подростка. Остались лишь две одинокие души, нашедшие друг друга в эпицентре шторма.

Ли Вон почувствовал, как внутри него вспыхивает что-то, что он подавлял неделями. Это не была жалость. Это было восхищение, смешанное с безумной, почти болезненной страстью к этой силе и этой хрупкости.

– Ты самый удивительный человек из всех, кого я встречал, – прошептал Ли Вон.

Он подался вперед и накрыл губы Юки своими.

Юки опешил. На мгновение он замер, его глаза расширились, а дыхание перехватило. Но шок длился всего секунду. Словно ища спасения от внутреннего холода, Юки ответил на поцелуй с неожиданной, почти яростной страстью. Он вцепился в затылок Ли Вона, притягивая его ближе, выплескивая в этот поцелуй всю свою боль, гнев и накопившееся одиночество.

Ли Вон целовал его глубоко, властно, стараясь передать всё то тепло, которого Юки был лишен. Это был поцелуй на краю пропасти, горький от слез и сладкий от осознания победы. В этот момент для них перестал существовать мир снаружи, суды, Ассоциация и тени прошлого. Были только они двое в остывающей гостиной.

***

В это же время в маленькой, тесной квартире на окраине Сеула Сон Джинву сидел за кухонным столом, глядя на единственную тусклую лампочку, свисавшую с потолка. Особняк, слуги, величие — всё осталось в другой жизни.

В соседней комнате слышался приглушенный плач Хэ Ин. Она баюкала ребенка, но в её движениях не было нежности — только механический, выжженный автоматизм. Сухо сидел на полу в коридоре, прислонившись спиной к обшарпанной стене. Его золотая мана, когда-то сиявшая как солнце, теперь едва мерцала, словно догорающий огарок свечи.

Джинву посмотрел на свои ладони. Они были пусты. Впервые за долгие годы он не чувствовал связи со своими тенями. Они были там, в глубине его души, но они молчали, словно осуждая своего господина за слабость.

– Как мы до этого дошли? – прошептал он в пустоту.

Его взгляд упал на экран смартфона, где всё еще висела новостная лента. «Юки Окумура — новое лицо правосудия». Фотография сына, выходящего из здания суда под руку с Ли Воном, жгла глаза.

– Это не он нас уничтожил, – раздался хриплый голос Сухо из темноты коридора.

Джинву поднял голову. Сын смотрел на него взглядом, в котором не осталось ни уважения, ни любви — только холодное осознание.

– Это ты нас уничтожил, отец, – продолжал Сухо, медленно поднимаясь. – Ты решил, что ты бог. Ты решил, что правила для людей тебя не касаются. Ты спал с матерью, ты позволил мне прикоснуться к ней... Ты создал этот ад. Юки просто открыл в него двери, чтобы мир посмотрел на нас.

– Замолчи, – глухо произнес Джинву.

– Почему? Правда глаза колет? – Сухо усмехнулся, и в этой усмешке было пугающее сходство с Юки. – Знаешь, что самое смешное? Юки сейчас, наверное, счастлив. У него есть этот адвокат, у него есть деньги, у него есть будущее. А у нас... у нас есть эта конура и ребенок, который никогда не назовет нас семьей, потому что мы — ошибка природы.

Сухо подошел к столу и посмотрел отцу прямо в глаза.

– Я ненавижу тебя, – тихо сказал он. – И я ненавижу себя за то, что я — твоя копия. Юки был прав. Мы — мусор.

Джинву ничего не ответил. Он не мог. Каждое слово сына было правдой, которая резала глубже любого меча. Он вспомнил маленького Юки, который когда-то смотрел на него с обожанием, прося поиграть. Вспомнил, как сам отмахивался от него, считая «слабым».

В этот момент в дверь квартиры громко постучали. Сухо вздрогнул, его рука инстинктивно потянулась к воображаемому мечу.

– Кто это может быть? – Хэ Ин вышла из комнаты, прижимая к себе младенца. Её глаза были опухшими от слез.

Джинву встал и подошел к двери. Он открыл её, ожидая увидеть полицию или разъяренную толпу.

На пороге стоял судебный курьер. Он выглядел испуганным, видя перед собой легендарного, пусть и павшего, охотника.

– Господин Сон Джинву? – заикаясь, спросил он. – Вам предписание от господина Окумуры.

Джинву взял конверт. Его пальцы едва заметно дрожали. Он вскрыл его и вытащил один-единственный лист бумаги. Это не был судебный иск. Это был чек на огромную сумму и короткая записка.

«Этого хватит, чтобы вы уехали из страны и никогда не возвращались. Смените имена. Исчезните. Если я еще раз услышу о семье Сон — я приду не с адвокатом. Я приду с косой. Это мой последний подарок за то, что вы дали мне жизнь, которую я теперь у вас забрал. Ю.О.»

Джинву медленно опустил руку с бумагой.

– Что там? – спросила Хэ Ин, подходя ближе.

– Шанс, – ответил Джинву, глядя на жену. – Шанс стать никем. Это всё, что он нам оставил.

В комнате повисла тишина. Сухо подошел и выхватил записку. Он прочитал её и горько рассмеялся.

– Он нас купил, – Сухо швырнул бумагу на пол. – Он купил наше изгнание. Боже, как же он нас презирает!

– Он имеет на это право, – Джинву сел обратно за стол, закрыв лицо руками. – Собирайте вещи. Мы уезжаем завтра утром.

***

В коттедже Юки поцелуй закончился так же внезапно, как и начался. Ли Вон отстранился, тяжело дыша. Он смотрел на Юки, ожидая гнева или отторжения, но увидел лишь странное, умиротворенное выражение на его лице.

Юки медленно поднял руку и коснулся своих губ. Его глаза больше не светились красным — они были обычными, человеческими, но в них застыла ледяная решимость.

– Ты рискуешь, Ли Вон, – тихо произнес он. – Я ведь могу разрушить и твою жизнь. Те, кто рядом со мной, долго не живут в покое.

Ли Вон улыбнулся, и в этой улыбке была вся его преданность и его собственное безумие.

– Покой — это для мертвых, Юки. А я хочу чувствовать себя живым. Рядом с тобой я чувствую, что мы меняем ход истории. Разве этого мало?

Юки встал с кресла. Его рубашка была расстегнута, волосы всклокочены, но он снова выглядел как хозяин положения. Он подошел к окну и посмотрел на ночной сад.

– Завтра они уедут, – сказал он, словно зная наверняка. – Я дал им деньги. Я хочу, чтобы они жили долго и каждый день помнили, кто они такие. Смерть была бы для них слишком легким выходом.

– Ты милосерден в своей жестокости, – заметил Ли Вон, подходя и вставая за его спиной.

– Нет, – Юки обернулся, и в его глазах снова промелькнула тень скелета. – Я просто справедлив. Они хотели, чтобы я исчез? Теперь исчезнут они. А я останусь здесь.

Он протянул руку и коснулся щеки Ли Вона.

– Останься сегодня со мной. Мне... мне всё еще холодно.

Ли Вон накрыл его ладонь своей.

– Я никуда не уйду, Юки. Никогда.

В эту ночь в Сеуле шел тихий, очищающий дождь. Он смывал грязь с улиц, по которым завтра пройдут новые герои. В маленькой квартире на окраине Сон Джинву паковал скудные пожитки, навсегда прощаясь со своим величием. А в коттедже на холме Юки Окумура засыпал в объятиях единственного человека, который не побоялся его тьмы.

Эра Монарха Теней закончилась. Начиналась эра Костяного Судьи. И этот судья не знал пощады, но он знал цену верности.

Юки закрыл глаза, и в его сознании два гигантских Бластера склонили головы, признавая своего господина. Прошлое было сожжено. Будущее принадлежало ему. И в этом будущем больше не было места для слез — только для холодного сияния истины, которая оказалась прочнее любых теней.