← Назад к обзору

Гром который молчит

Грозовое клеймо на золоте

Дверь за нами захлопнулась, отсекая шум гильдии, пьяные песни и восторженные крики. В наступившей тишине моей квартиры, ставшей нашей, было слышно только два звука: тяжелое биение моего сердца и ее сбившееся, прерывистое дыхание.

Она стояла посреди гостиной в своем белом платье, похожая на испуганного ангела, случайно забредшего в логово зверя. Свет от единственной включенной лампы падал на нее, заставляя золотые волосы сиять, а бриллиант на ее пальце – кольцо моей бабушки, теперь ее кольцо – вспыхивать холодными искрами.

Моя жена.

Слово взорвалось в моей голове, как громовой разряд. Весь день я держал себя в руках. Весь день я был примерным женихом, улыбался, принимал поздравления, терпел идиотские шутки Нацу и слезы Эвергрин. Я был скалой. Непробиваемой. Но сейчас, когда мы остались одни, плотина дала трещину.

Я смотрел на нее, и голод, который я подавлял не просто день, а целый год, вырвался на свободу. Голод обладать. Голод пометить. Голод доказать ей и самому себе, что она моя. Безраздельно. Навсегда.

– Лексус? – ее голос был тихим шепотом, полным неуверенности.

Я не ответил. Я сделал шаг к ней. Потом еще один. Я двигался медленно, как хищник, приближающийся к добыче, которую он так долго выслеживал. Я видел, как расширились ее глаза, как она инстинктивно сделала шаг назад и уперлась в стену. Попалась.

Я остановился вплотную, нависая над ней, вдыхая ее запах – смесь белых цветов из ее прически, дорогого шампанского и ее собственного, уникального аромата ванили и персиков, который сводил меня с ума. Я уперся руками в стену по обе стороны от ее головы, заключая ее в клетку из своих рук.

– Ты боялась этого дня, – это был не вопрос. Это была констатация факта. Мой голос прозвучал хрипло, грубо.

– Немного, – честно призналась она, не отводя взгляда. – А ты?

– Я ждал его, как проклятый, – прорычал я и впился в ее губы.

Это не было похоже ни на один из наших поцелуев. В нем не было нежности. В нем была ярость, собственничество, голод. Я целовал ее грубо, сминая ее губы, проникая языком в ее рот, пробуя ее на вкус. Она ахнула, но не отстранилась. Ее руки, сначала безвольно висевшие вдоль тела, медленно поднялись и вцепились в лацканы моего пиджака. Она отвечала. Неумело, робко, но отвечала. И это сносило мне крышу.

Мои руки скользнули с ее плеч вниз, к спине. Я нащупал мелкие пуговки ее платья. Десятки, сотни крошечных жемчужин, отделявших меня от ее тела. Я зарычал от нетерпения и, вместо того чтобы расстегивать их, просто рванул ткань. Треск рвущегося шелка прозвучал в тишине как выстрел. Люси вскрикнула, но я заглушил ее крик своим поцелуем. Платье, ее прекрасное свадебное платье, которое Мира и Эльза шили неделями, теперь было испорчено. И мне было плевать.

Я отстранился от ее губ и начал целовать ее шею, спускаясь ниже, к ключицам. Я кусал ее, слизывал капельки крови, оставляя на ее белоснежной коже багровые метки. Мое клеймо.

– Лексус… – простонала она, запрокидывая голову.

Я спустил остатки платья с ее плеч. Оно упало к ее ногам бесформенной белой грудой. Под ним было тонкое кружевное белье, тоже белое. Подарок Миры, я был уверен. Оно было почти прозрачным, и я видел ее затвердевшие от возбуждения соски, темный треугольник волос между ног.

Я опустился перед ней на колени. Она ахнула, прижимая руки к груди. Я взял ее за бедра, развел их чуть шире и уткнулся лицом в ее живот. Я вдыхал ее запах, вел носом по ее коже, поднимаясь выше. Я целовал ее живот, ее ребра, пока не добрался до ее груди. Я взял в рот один сосок сквозь тонкое кружево, ощущая, как он твердеет еще сильнее. Она выгнулась, и ее стон эхом отозвался в моей голове.

Я стянул с нее бюстгальтер и отбросил в сторону. Ее грудь, помеченная моими укусами, была прекрасна. Я принялся облизывать ее, ласкать языком, посасывать, доводя ее до исступления. Ее пальцы зарылись в мои волосы, сжимая их до боли.

– Пожалуйста… Лексус, пожалуйста…

Я спустился ниже. Я целовал ее бедра, внутреннюю их сторону, там, где кожа была особенно нежной. Я добрался до кромки ее трусиков. Они были влажными насквозь. Я потянул их вниз, и она инстинктивно попыталась сдвинуть ноги.

– Не прячься, – прорычал я, мягко, но настойчиво разводя ее колени. – Я хочу видеть тебя. Всю.

И я увидел. Ее лоно, покрытое мягкими золотистыми кудряшками, ее припухшие от желания губы, блестящие от влаги. Я провел по ним языком, пробуя ее на вкус. Она была соленой, сладкой, терпкой. Она закричала и вцепилась в мои плечи.

– Не надо… это… это так…

– Надо, жена, – я прервал ее, и слово «жена» прозвучало на моих губах как самое грязное ругательство. Я нашел ее клитор и принялся ласкать его языком.

Она билась в моих руках, как пойманная птица. Ее стоны становились громче, откровеннее. Она царапала мою спину, умоляла меня остановиться и продолжать одновременно. Я чувствовал, как приближается ее оргазм. Я ускорился, добавил пальцы, проникая в ее узкое, горячее лоно.

– Да! Вот так! Кончай для меня, Люси! Кончай для своего мужа!

Она кончила с оглушительным криком, который, казалось, сотряс стены. Ее тело выгнулось дугой, содрогаясь в сладкой агонии. Я не останавливался, пока последняя судорога не затихла, вылизывая ее дочиста, впитывая ее соки, ее крики, ее унизительное, полное удовольствие.

Когда она обмякла, сползая по стене, я поднялся. Я был полностью одет, а она – полностью обнажена, растрепана, покрыта моими метками и своей собственной влагой. Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах был страх, обожание и чистое, первобытное желание.

– Встань, – приказал я.

Она подчинилась, ее ноги дрожали. Я подхватил ее на руки и понес в спальню. Бросил на кровать, на шелковые простыни, которые она выбрала на прошлой неделе. И только тогда начал раздеваться сам. Я сбросил пиджак, рывком сорвал галстук, расстегнул рубашку. Она смотрела на меня, на мой твердый, пульсирующий член, и облизнула пересохшие губы.

Я навис над ней. Но прежде чем я смог войти в нее, она остановила меня, положив руку мне на грудь.

– Подожди, – прошептала она.

Она села, ее глаза были на уровне моего паха. Я замер, не понимая.

– Я… я тоже хочу, – ее голос дрожал, щеки пылали. – Я хочу… попробовать. Для тебя.

Мой мозг отключился. Я смотрел, как она, моя невинная, чистая Люси, моя жена, медленно наклоняется к моему члену. Она коснулась его губами. Неуверенно, почти невесомо. Потом лизнула головку, как котенок, пробующий молоко.

Из моего горла вырвался сдавленный рык. Это было в тысячу раз острее, чем я мог себе представить. Ее неумелость, ее робость, ее искреннее желание доставить мне удовольствие – все это смешалось в термоядерный коктейль, который взорвал мой мозг.

Она взяла меня в рот. Неглубоко, давясь, но она старалась. Ее волосы щекотали мне живот. Я запустил пальцы в ее шевелюру, направляя ее, задавая ритм. Она поняла. Она начала двигаться быстрее, смелее. Она вошла во вкус. Ее губы работали умело, язык выписывал немыслимые пируэты. Она начала постанывать, и эти звуки, приглушенные, горловые, были самой пошлой музыкой, которую я когда-либо слышал.

– Люси… черт… прекрати… – прохрипел я, чувствуя, что теряю контроль. Я был на грани. Еще пара движений, и я кончу ей в рот.

Но я не хотел. Не сейчас. Я хотел быть внутри нее.

Я грубо оттолкнул ее. Она удивленно посмотрела на меня, с ее губ стекала моя смазка.

– Перевернись, – приказал я.

Она послушно встала на четвереньки, прогнувшись в спине и оттопырив задницу. Идеальная поза. Поза покорности. Я смотрел на ее спину, на ямочки на пояснице, на ее упругие ягодицы, между которыми виднелась ее влажная, умоляющая дырочка.

Я вошел в нее. Одним мощным, резким толчком. Она закричала от боли и неожиданности. Я был слишком большим, слишком грубым. Но я не остановился. Я схватил ее за бедра, прижимая к себе, и начал двигаться. Быстро, глубоко, по-звериному. Я вбивался в нее, как таран, снова и снова, вырывая из ее горла крики, которые смешивались со стонами удовольствия.

– Да… вот так, сука… – рычал я ей в ухо, кусая ее за плечо. – Кричи громче! Я хочу, чтобы все слышали, как я трахаю свою жену!

Она не отвечала. Она могла только стонать, царапая ногтями простыни. Ее тело двигалось мне навстречу, принимая каждый мой удар, умоляя о большем. Я чувствовал, как ее узкие стенки сжимаются вокруг моего члена, доводя меня до безумия.

– Ты моя, Люси! – прорычал я, ускоряя темп. – Всегда была моей!

Я кончил с ревом, который, казалось, мог бы вызвать землетрясение. Я изливался в нее бесконечно долго, заполняя ее до краев, клеймя ее не только снаружи, но и изнутри. Я рухнул на нее сверху, обессиленный, и мы лежали так несколько минут, не в силах пошевелиться.

Но мне было мало.

Я поднял ее, все еще дрожащую, и потащил на балкон. Ночной воздух был прохладным и отрезвляющим. Город внизу спал, не подозревая о той буре, что бушевала в моей квартире.

– Лексус, нет… нас увидят… – прошептала она, пытаясь прикрыться.

– Пусть смотрят, – я поднял ее и усадил на холодные перила. Она вскрикнула от страха и обхватила меня ногами. Я встал между ее ног и снова вошел в нее.

На этот раз все было по-другому. Медленно, глубоко, под открытым небом. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых отражались звезды. Я двигался в ней, и каждый мой толчок отзывался эхом в ее теле. Она стонала тихо, закусив губу, боясь, что ее услышат. И этот сдержанный стон возбуждал еще сильнее. Мы кончили вместе, глядя друг другу в глаза, и на мгновение мне показалось, что весь мир исчез, остались только мы и звезды.

Но и этого было мало.

Я понес ее на кухню. Одним движением руки я смахнул на пол остатки нашего ужина – тарелки, бокалы, все разлетелось с оглушительным грохотом. Я швырнул ее на стол. Холодная поверхность заставила ее вздрогнуть. Я раздвинул ее ноги и снова овладел ею. Грубо, грязно, на осколках нашей прошлой жизни. Я брал ее на кухонном столе, прижав ее лицом к холодному дереву, пока она не начала умолять о пощаде.

Потом был душ. Вода, сначала ледяная, потом обжигающе горячая, хлестала по нашим телам. Я прижал ее к скользкой стене и трахал ее, пока ее ноги не перестали ее держать. Она сползала вниз, а я поднимал ее снова и снова, не давая ей передышки.

Я не помню, как мы оказались в кровати. Кажется, уже светало. Мы были обессилены, на наших телах не было живого места. Мы были покрыты синяками, укусами, засосами, потом и семенем. Мы были похожи на двух воинов, выживших в жестокой битве.

Я лежал на спине, а она спала у меня на груди. Ее дыхание было ровным, спокойным. Я смотрел в потолок, на котором плясали первые утренние лучи, и чувствовал небывалое умиротворение. Шторм утих. Вся ярость, весь голод, вся тьма, что копилась во мне годами, нашла свой выход. Она приняла все. Она выдержала мою бурю и усмирила ее.

Я осторожно погладил ее по волосам. Она что-то пробормотала во сне и прижалась ко мне еще теснее. На ее пальце блеснуло кольцо. Моя жена.

Я наклонился и поцеловал ее в макушку.

– Мое золото, – прошептал я в тишине просыпающегося города.

Она улыбнулась во сне.

Всю ночь я брал ее, как зверь, как собственник, как завоеватель. Я клеймил ее тело и душу. Но сейчас, глядя на нее, спящую в моих объятиях, я понял одну простую вещь. Это не я завоевал ее. Это она завоевала меня. Давно. Окончательно и бесповоротно. И я был самым счастливым пленником во всех мирах.