← Назад к обзору

Гром который молчит

Когда утихают все грозы

Год. Целых триста шестьдесят пять дней с того утра, когда я вошел в гильдию, держа ее за руку, и объявил всему миру, что это золото – мое. Год, за который моя квартира, некогда бывшая стерильной берлогой одинокого волка, превратилась в… дом.

Теперь по утрам пахло не только озоном и дорогим табаком, но и ванилью, и персиками, и свежесваренным кофе, который она упорно делала на двоих, хотя я предпочитал что-то покрепче. На моих строгих металлических полках рядом с трактатами о магии молний теперь ютились ее дурацкие любовные романы в ярких обложках. В ванной стояли два зубных щетки, а на вешалке рядом с моей кожаной курткой висел ее легкий голубой плащ.

Я привык к этому. Хуже – я не мог представить, как было раньше. Я просыпался и первым делом искал ее рядом. Засыпал, только зарыв нос в ее волосы, пахнущие солнцем. Она стала моим воздухом, моим светом, моим личным сортом героина, без которого начиналась ломка.

Мы ссорились. Конечно, ссорились. Я был грозой, она – солнечным днем. Иногда мои тучи заходили на ее территорию. Я ревновал ее к Нацу, который до сих пор не мог смириться с нашим союзом и постоянно пытался утащить ее на «чисто командное» задание. Я бесился, когда она разбрасывала свои вещи. Она дулась, когда я уходил в себя, не желая говорить о тяжелом задании. Но наши бури были короткими. Она научилась не бояться моих молний, а я научился не сжигать все вокруг своим гневом. Обычно все заканчивалось тем, что она подходила, обнимала меня со спины и тихо говорила: «Дурак ты, Лексус». И я сдавался. Всегда.

Но последнюю неделю во мне снова зрел шторм. Другой. Тихий, внутренний, куда более опасный. Я смотрел на нее, когда она, свернувшись калачиком на диване, писала свой роман, и в кармане моих брюк фантомным грузом ощущался вес маленькой коробочки, которой там еще не было.

Я хотел сделать ей предложение.

Эта мысль сверлила мой мозг уже несколько месяцев. Она была логичной, правильной. Я любил ее. Она любила меня. Мы жили вместе. Следующий шаг был очевиден. Но каждый раз, когда я подходил к черте, меня парализовал иррациональный, первобытный страх.

Я, Лексус Дрейер, маг S-класса, не боялся ни драконов, ни демонов Зерефа. Но я до чертиков боялся встать на одно колено перед маленькой хрупкой блондинкой. Дело было не в том, что она откажет. Я знал, черт возьми, я был уверен, что она скажет «да». Я боялся другого. Боялся не справиться. Боялся не быть тем мужем, которого она заслуживает. Боялся, что однажды мой внутренний мрак просочится наружу и потушит ее свет.

Мне нужен был толчок. И я пошел туда, где его всегда можно было получить.

– Дед.

Макаров сидел в своем кабинете, перебирая какие-то бумаги. Он поднял на меня взгляд поверх очков. За этот год он, кажется, постарел еще на десять лет, но глаза его были все такими же острыми и всевидящими.

– Заходи, Лексус. Давно ты не радовал меня своим визитом в эту келью. Случилось что?

Я прошел и сел в кресло напротив, чувствуя себя неуклюжим гигантом в его маленьком мирке.

– Нет. Все в порядке.

– Врешь, – он отложил бумаги. – Ты врешь хуже, чем Нацу пытается читать. Когда у тебя «все в порядке», ты сидишь на своем троне на втором этаже и делаешь вид, что мира не существует. А когда ты приходишь ко мне, значит, у тебя в голове застряла проблема, которую ты не можешь решить с помощью молний. Так что выкладывай. Люси?

Одно ее имя, произнесенное им, заставило что-то внутри сжаться.

– Да. Нет. С ней все в порядке. Это со мной не в порядке.

Я замолчал, подбирая слова.

– Я хочу жениться на ней, – выпалил я наконец.

Дед не удивился. Он просто улыбнулся своей мудрой, чуть усталой улыбкой.

– Я знаю. Вся гильдия знает. Одна Люси, кажется, еще не догадалась, хоть и начинает что-то подозревать. В чем проблема? Боишься, что откажет?

– Нет, – я покачал головой. – Я боюсь, что согласится.

Макаров вздохнул и поднялся из-за стола. Он подошел к старому сейфу, спрятанному за портретом первого мастера, и, покрутив ручку, открыл его. Покопавшись внутри, он достал маленькую, потертую временем коробочку из темного дерева.

– Я ждал этого дня, – сказал он, кладя коробочку на стол передо мной. – Я надеялся, что доживу до него.

Я открыл ее. Внутри, на выцветшем бархате, лежало кольцо. Простое, из белого золота, с одним-единственным камнем – прозрачным, как слеза, алмазом, который, казалось, вобрал в себя весь свет мира.

– Это кольцо твоей бабушки, – тихо сказал дед. – Я подарил его ей здесь, в этой самой гильдии, больше шестидесяти лет назад. Она никогда его не снимала. Перед смертью она отдала его мне и сказала, чтобы я передал его жене того Дрейера, который наконец-то найдет свое сердце. Я думал, это будет твой отец… но он выбрал другой путь. Значит, это для тебя. Для твоей Люси.

Я смотрел на кольцо, и оно жгло мне глаза. Это было не просто украшение. Это была история. Наследие. Благословение.

– Она… она светлая, дед, – прохрипел я, не в силах оторвать взгляд от камня. – А я… во мне столько тьмы. Я не заслуживаю ее. Я боюсь сломать ее.

– Глупый мальчишка, – Макаров положил свою маленькую морщинистую руку на мою. – Ты не понимаешь. Ты не сломаешь ее. Она уже сделала тебя лучше. Ты перестал быть просто грозой, Лексус. Ты стал громом, который защищает свой свет. Она не боится твоей тьмы. Она любит тебя всего, целиком. Таким, какой ты есть. И если ты заставишь ее ждать еще дольше, ты действительно причинишь ей боль. Боль от неуверенности. А это хуже любой молнии.

Он был прав. Чертовски прав. Я взял коробочку. Она была теплой, живой.

– Спасибо, дед.

– Не мне спасибо говори, а ей. За то, что дождалась, пока мой непутевый внук повзрослеет. А теперь иди. И не тяни. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на страхи.

***

Я не тянул. Я пытался. Целую неделю я носил эту проклятую коробочку в кармане, и она жгла мне бедро, как раскаленное клеймо. Я прокручивал в голове сотни сценариев. Сделать предложение на закате у реки? Банально. Во время ужина в дорогом ресторане? Слишком пафосно. Просто встать на колено посреди гильдии? Цирк для зрителей.

Каждый раз, когда я решался, что-то шло не так. Я хотел сделать это дома, но тут вваливался Нацу с Хэппи, крича про новое задание. Я вел ее на нашу любимую поляну за городом, но там уже расположилась на пикник какая-то семейка. Я репетировал речь перед зеркалом и чувствовал себя полным идиотом. Слова казались фальшивыми, пустыми.

И пока я мучился, я не замечал, как меняется она.

Сначала она просто стала тише. Потом из ее глаз исчезли смешинки. Она перестала рассказывать мне о своем романе, перестала подшучивать над моей угрюмостью. Она двигалась по квартире, как тень, и каждый раз, когда я входил в комнату, она вздрагивала. Она начала смотреть на меня с такой затаенной болью и страхом, что у меня внутри все холодело.

Я видел, как она шепчется с Мирой у барной стойки, и Мира смотрит на меня с укором. Я видел, как она вышла из кабинета деда с красными глазами. Они что-то знали. Они что-то ей сказали.

Мой мозг, отравленный собственной нерешительностью, пошел по самому страшному пути. А что, если это она передумала? Что, если она поняла, что я – ошибка? Что она заслуживает кого-то простого, светлого, как она сама? Эта мысль была настолько чудовищной, что я стал еще более замкнутым, еще более резким. Я срывался на Бикслоу, игнорировал Эльзу, рычал на Грея. Я превращался в того Лексуса, которым был до нее.

Точка кипения была достигнута в пятницу вечером. Я вернулся с короткого задания, злой и уставший. Она встретила меня в прихожей. На ней было то самое шелковое платье цвета ночного неба. Она приготовила мой любимый ужин. Но в квартире стояла такая гнетущая тишина, что звенело в ушах.

Мы ели молча. Она ковырялась в своей тарелке, не поднимая на меня глаз.

– Что-то случилось? – спросил я, не выдержав.

– Нет, – ее голос был безжизненным. – Все в порядке.

– Не ври мне, Люси. Я вижу, что с тобой что-то не так. Всю неделю. Ты избегаешь меня.

Она подняла на меня глаза, и в них стояли слезы.

– Это я избегаю тебя? – она горько усмехнулась. – Лексус, ты почти не разговариваешь со мной. Ты смотришь сквозь меня. Когда я пытаюсь тебя обнять, ты напрягаешься, как будто тебе противно. Я… я что-то сделала не так?

– Нет, ты ничего не сделала, – прорычал я, вставая из-за стола. Я не мог сидеть на месте. Я начал мерить шагами кухню. – Это все я.

– Тогда в чем дело? – ее голос дрогнул. – Скажи мне! Что бы это ни было, я выдержу. Просто скажи! Если ты… если ты хочешь уйти… если ты понял, что я тебе не подхожу… просто скажи мне это в лицо! Не мучай меня этим молчанием!

Ее слова ударили меня как разряд тока. Уйти? Она думала, что я хочу ее бросить? Весь мой страх, вся моя нерешительность показались мне такой мелочной, такой эгоистичной глупостью на фоне ее боли. Я причинял ей боль. Прямо сейчас. Своим идиотским промедлением.

– Дура, – выдохнул я, останавливаясь перед ней.

Она вздрогнула, думая, что это оскорбление. По ее щеке скатилась слеза.

– Какая же ты дура, Люси.

Я рухнул перед ней на одно колено, прямо на холодный плиточный пол кухни. Ее глаза расширились от шока. Мои руки дрожали, когда я полез в карман и достал потертую деревянную коробочку. Я открыл ее. Алмаз вспыхнул в свете лампы, отражаясь в ее заплаканных глазах.

– Я не хочу уходить, – мой голос был хриплым, срывающимся. Все заготовленные речи вылетели из головы. – Я не могу без тебя дышать, идиотка. Я не могу без тебя жить. Я всю неделю пытался найти правильные слова, правильный момент, чтобы спросить тебя… чтобы попросить тебя… Черт.

Я замолчал, проклиная свое косноязычие.

– Люси Хартфилия, – я заставил себя посмотреть ей прямо в глаза. – Ты – лучшее, что случалось в моей паршивой жизни. Ты мой свет, моя гавань, мой дом. Я люблю тебя больше, чем саму жизнь. И если ты согласишься… я хочу, чтобы так было всегда. Ты выйдешь за меня замуж?

Тишина. Было слышно только, как гудит холодильник и как бешено колотится мое собственное сердце. Она смотрела на кольцо, потом на меня, и ее губы дрожали. Она прижала руки ко рту, и из ее глаз хлынули слезы. Но это были уже другие слезы.

– Да, – прошептала она сквозь рыдания. – Да! Да, конечно, да, дурак ты громовой!

Она бросилась мне на шею, едва не сбив меня с ног. Я обнял ее, уткнувшись лицом в ее волосы, и впервые за много лет почувствовал, как по моим щекам тоже текут слезы. Я надел ей кольцо на палец. Оно село идеально. Словно было создано для нее.

Мы сидели на полу кухни, обнявшись, и плакали, и смеялись одновременно. Весь страх, все сомнения ушли. Осталась только оглушающая, всепоглощающая любовь и облегчение.

Шторм наконец-то утих. Навсегда.

***

**Послесловие**

Свадьба была именно такой, какой и должна быть свадьба в «Хвосте Феи» – громкой, сумбурной и абсолютно счастливой. Мы не хотели пышной церемонии в соборе. Мы поженились прямо в гильдии, под сенью ее флагов. Дед, исполнявший роль священника, едва не плакал, произнося торжественную речь.

Люси была в простом, но невероятно красивом белом платье, которое Эльза и Мира шили ей втайне от меня. Ее золотые волосы были украшены мелкими белыми цветами, а на шее сиял мой первый подарок – кулон из грозового янтаря. Когда она шла ко мне по проходу, усыпанному лепестками роз, которые наколдовала Эвергрин, я думал, что мое сердце остановится. Она была не просто красивой. Она была светом во плоти.

Я, кряхтя и проклиная все на свете, влез в черный костюм. Бикслоу уверял, что я выгляжу «убойно», а Фрид сравнивал меня с «повелителем ночи, нашедшим свою утреннюю звезду». Я же чувствовал себя удавом в узком чулке.

Наши клятвы были короткими. Я сказал, что обещаю быть ее громоотводом и ее личным источником света, всегда. Она, утирая слезы, пообещала всегда находить дорогу к моей гавани, даже в самый сильный шторм.

Когда дед объявил нас мужем и женой, гильдия взорвалась. Нацу, который к тому времени уже смирился и даже стал моим… ну, почти другом, запустил в потолок гигантский огненный салют, едва не спалив здание. Грей создал ледяную скульптуру, изображавшую нас двоих. Кана осушила целую бочку за наше здоровье. Леви и Гажил танцевали, Эльза с улыбкой уплетала свадебный торт.

Вечером, когда шум немного утих, мы сбежали на крышу. Город внизу сиял тысячами огней. Люси прижалась ко мне, положив голову мне на плечо. Ее рука лежала на моей груди, и кольцо с бриллиантом – кольцо моей бабушки – тускло поблескивало в лунном свете. Моя жена. Эти два слова звучали в голове как самая прекрасная музыка.

– Счастлива? – спросил я, целуя ее в макушку.

– Больше, чем ты можешь себе представить, – прошептала она. – А ты?

Я не ответил. Я просто прижал ее к себе крепче, глядя на звезды. Все слова были сказаны. Все штормы утихли. Впереди была целая вечность. Вечность, наполненная запахом ванили и персиков, шелестом страниц ее романов и тихим, умиротворяющим гулом моего личного, ручного золота. И я был абсолютно, безоговорочно счастлив.