← Назад к обзору

hjl

Призраки на рельсах

Пустота депо была оглушительной. Огромное здание из бетона, стекла и стали, которое раньше казалось мне храмом механической мощи, теперь выглядело как склеп. Солнечные лучи пробивались сквозь запыленные зенитные фонари, рисуя на полу длинные полосы, в которых лениво плясала пыль.

Гриша шел впереди. Его металлическая трость выбивала по бетону тяжелый, неровный ритм: «тук... шурх... тук». Хромота стала сильнее, он почти не опирался на правую ногу, перенося весь вес на стальной набалдашник. Я шел на полшага позади, готовый подхватить его в любую секунду. Он выкупил это место на сутки. Вышвырнул всех: рабочих, охрану, начальство. Он хотел быть здесь один.

– Здесь всё пропитано им, Дима, – не оборачиваясь, произнес Гриша. Его голос, обычно глубокий и властный, в этих сводах звучал как шелест сухой листвы. – Запах мазута, этот проклятый гул пустоты... Я не могу дышать здесь.

Он остановился у смотровой ямы. На соседнем пути стоял локомотив, точно такой же, как тот, в котором... я зажмурился на секунду, прогоняя образ смятого металла.

– Мы снесем его к чертям, – Гриша сжал пальцы на трости так, что костяшки побелели. – Я привезу сюда тяжелую технику. Я хочу, чтобы здесь осталась ровная площадка, залитая бетоном. Никаких рельсов. Никаких поездов. Я сотру память об этом месте.

– Гриш, может, не стоит так рубить? – тихо спросил я, хотя знал, что спорить с ним сейчас — всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками. – Ты же сам говорил, он любил это место.

– Он любил то, что его убило! – Гриша резко развернулся, его лицо исказилось от ярости и боли. – Я уничтожу всё, что имело к этому отношение!

И в этот момент, когда эхо его крика еще билось под сводами, воздух в депо внезапно изменился. Температура упала на несколько градусов, и я почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом.

– Если ты его снесешь, то убьешь меня еще больше.

Голос прозвучал отовсюду и ниоткуда одновременно. Это был мягкий, мелодичный голос Саши, с той самой легкой хрипотцой, которая появлялась у него после долгой смены.

Гриша замер. Его трость со звоном ударилась о рельс. Он медленно начал озираться, его зрачки расширились, заполняя всю радужку.

– Саша? – прошептал он, и в этом слове было столько надежды, что мне стало больно дышать.

– Ты будешь страдать вечно, – продолжал голос, становясь тише, словно ветер уносил слова под крышу. – И никогда не увидишь меня во снах. Ни здесь, ни за тем, что идет после жизни. Не трогай депо, Гриша.

Гришу повело в сторону. Я едва успел подхватить его под локоть, чувствуя, как его тело бьет крупная, неуправляемая дрожь. Он начал задыхаться, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Паническая атака накрыла его мгновенно, превращая лидера империи в испуганного старика.

– Тише, Гриш, тише, – я прижал его к себе, пытаясь передать хоть каплю своего спокойствия. – Дыши. Это просто... это просто эхо. Мы переутомились.

– Ты слышал его... Дима, скажи, что ты тоже слышал! – он вцепился в мой пиджак, сминая дорогую ткань. – Он здесь! Снежинка здесь!

Мы стояли прямо на путях, между двумя составами. И вдруг я почувствовал это. Сначала едва заметную вибрацию под подошвами сапог. Потом рельсы начали гудеть — низко, утробно, нарастая с каждой секундой.

Где-то в глубине туннеля, ведущего в депо, вспыхнул ослепительный белый свет.

– Поезд! – крикнул я, не понимая, откуда он здесь взялся, ведь пути были перекрыты.

Раздался оглушительный, торжествующий гудок. Тот самый звук, который Саша так любил. Воздух перед нами задрожал, сгущаясь в невидимую, но мощную стену.

– Уходим с путей! – я рванул Гришу на себя, буквально сбрасывая его на бетонную платформу.

Мы покатились по полу, и в ту же секунду мимо нас пронесся мощный поток воздуха. Это был настоящий вихрь, пахнущий озоном и холодным металлом. Грохот колес был таким реальным, что у меня заложило уши. Но когда я поднял голову, пути были пусты. Никакого поезда. Никакого света. Только пыль, медленно оседающая в лучах солнца.

Гриша лежал на бетоне, уткнувшись лицом в локоть. Его плечи содрогались. Это не был просто плач — он рыдал навзрыд, в голос, выплескивая всю ту черноту, которую копил в себе эти месяцы.

– Саша! Сашенька! – звал он, скребя ногтями по бетону. – Вернись! Забери меня! Прости меня, маленькая моя Снежинка! Ответь мне!

Но депо хранило молчание. Только капала вода где-то в углу, да ветер свистел в разбитом окне. Никто не ответил.

Прошло три года.

Депо так и стояло нетронутым. Гриша не снес его, но и не открыл. Он превратил его в своего рода святилище, куда приезжал каждую неделю, чтобы просто посидеть в тишине на той самой платформе.

Империя росла. Гриша стал еще богаче, еще влиятельнее. Его боялись на всех континентах, его имя произносили шепотом. Но внутри этого колосса на глиняных ногах жил умирающий человек. Он начал пить — сначала понемногу, потом бутылками. К алкоголю добавились тяжелые сигареты, от которых в его кабинете всегда стоял сизый туман.

Однажды я застал его в гостиной с маленьким пакетиком белого порошка. Он смотрел на него так, словно в этой химии было его спасение.

– Даже не думай, – я подошел и просто выбил пакет из его рук.

– Какая тебе разница, Дима? – он поднял на меня свои мутные, покрасневшие глаза. – Я хочу увидеть его. Хоть на мгновение. Он ни разу мне не приснился. Ни разу за три года! Он наказывает меня, понимаешь?

– Он не наказывает тебя, Гриша. Ты сам себя казнишь, – я сел напротив него, чувствуя, как внутри закипает злость, смешанная с жалостью. – Если ты начнешь баловаться этой дрянью, ты сдохнешь через месяц. А я обещал ему присматривать за тобой.

– Ты обещал... – он горько усмехнулся. – Ты единственный, кто остался. Почему ты не даешь мне уйти?

Попытки самоубийства стали для нас рутиной. Он пробовал всё: таблетки, газ, даже пытался спровоцировать перестрелку во время одной из сделок, просто встав под пули. Я каждый раз вытаскивал его.

После случая с перестрелкой, когда я буквально накрыл его собой и получил пулю в плечо, у нас состоялся тяжелый разговор.

– Еще раз ты выкинешь нечто подобное, и я сам тебя пристрелю, – я шипел от боли, пока врач накладывал швы. – Ты трус, Гриша. Великий лидер, а на деле — просто трус, который хочет сбежать, бросив всё на меня.

– Я просто хочу к нему, – тихо ответил он, глядя в окно. – Ты не понимаешь. Это не выбор. Это как дышать. Я не могу дышать без него.

– Значит, учись жить без воздуха! – рявкнул я. – У тебя тысячи людей в подчинении. У тебя семья... была когда-то. У тебя есть я, черт бы тебя побрал!

Гриша стал патологически ревнив к памяти Саши. К нему пытались подкатывать многие — и женщины, надеявшиеся на его состояние, и молодые парни, знавшие о его предпочтениях. Он реагировал на это с пугающей жестокостью.

Помню одного парня, блондина с голубыми глазами, который решил, что он достаточно похож на Сашу, чтобы занять место в сердце босса. Он подошел к Грише в клубе, когда тот был изрядно пьян, и что-то прошептал ему на ухо, коснувшись его руки.

Гриша среагировал мгновенно. Первый удар тростью пришелся парню точно в коленную чашечку. Послышался отчетливый хруст, и бедолага рухнул на пол с истошным криком. Гриша, тяжело дыша, навис над ним. Его лицо было маской ярости. Он поднял трость, целясь набалдашником прямо в кадык парня.

– Ты думал, ты сможешь его заменить? – прорычал он. – Ты, жалкая подделка?

Я успел перехватить его руку в последний момент.

– Гриша, хватит! – я с трудом удерживал его, чувствуя, какая невероятная сила скрыта в этом старом теле. – Он того не стоит! Пошли отсюда!

Я оттащил его, а охрана быстро вывела искалеченного парня через черный ход. Гриша еще долго не мог успокоиться, его трясло от отвращения и гнева.

Иногда, когда ночи становились особенно длинными, а виски в бутылке заканчивалось, Гриша замирал и прислушивался к пустоте.

– Ты слышишь, Дима? – спрашивал он шепотом.

– Что, Гриш?

– Он зовет меня. Говорит, что скоро. Что он готовит состав.

Я ничего не слышал, кроме воя ветра в каминной трубе, но кивал. Если эта иллюзия помогала ему прожить еще один день, я был готов поддерживать её.

Гриша застрял в том дне, когда Саша ушел в свою последнюю смену. Мир вокруг него менялся, технологии неслись вперед, империя расширялась, но сам он оставался в своем стеклянном шаре боли. Он стал выше всех, богаче всех, но так и остался тем самым человеком, который готов ползать в ногах у призрака, лишь бы еще раз увидеть блеск белых косичек.

Я смотрел на него и понимал: Гриша не живет. Он просто ждет на перроне поезда, который никогда не приходит по расписанию. И моя работа — стоять рядом и следить, чтобы он не бросился под случайный товарняк раньше времени.

– Он заберет меня, Дима, – сказал он однажды вечером, глядя на закат. – Когда рельсы станут золотыми, он приедет за мной. И в этот раз я не опоздаю.

Я промолчал, наливая ему очередную порцию яда в стакан. В нашей семье любили один раз. И, глядя на Гришу, я понимал, что эта любовь — самая страшная кара, которую только можно вообразить.