← Назад к обзору

hjl

Стеклянный саван и пепел в груди

Похороны были похожи на замедленную съемку в черно-белом кино. Я стоял за спиной Гриши, чувствуя, как у меня самого внутри все выгорело дотла, но то, что происходило с ним, пугало меня до дрожи в коленях. Гриша не плакал. Он стоял, опершись на свою трость, и казался каменным изваянием, которое забыли убрать с кладбища. Его пепельные волосы на фоне черного пальто выглядели как настоящая седина мертвеца. Когда гроб — закрытый, потому что там, внутри, от нашего белоснежного мальчика мало что осталось — начали опускать в землю, Гриша даже не вздрогнул. Он просто смотрел в пустоту своими серыми, выцветшими глазами. В тот день он перестал быть человеком. Он стал механизмом, лишенным смазки, который продолжает двигаться только по инерции, издавая жуткий, нечеловеческий скрип.

После похорон начался ад. Гриша — однолюб, это у них в крови, это их родовое проклятие. Я знал, что он не вынесет этой потери, но не думал, что мне придется стать тенью, вырывающей его из лап смерти пять раз подряд.

Первый раз это случилось через три дня. Я зашел в его кабинет без стука — интуиция орала дурным голосом. Гриша сидел в своем кресле, а на столе лежал его старый наградной «Стечкин». Он уже приставил дуло к виску. Я прыгнул на него, сбивая кресло вместе с ним на пол. Пуля ушла в потолок, осыпав нас штукатуркой. Гриша даже не сопротивлялся. Он просто лежал на полу, глядя на меня с такой бесконечной, черной ненавистью, что мне захотелось, чтобы он меня пристрелил вместо себя.

– Уйди, Дима, – прохрипел он тогда. – Это не твое дело.

– Мое, Гриш. Пока я дышу — мое, – ответил я, пряча пистолет за пояс.

Второй раз был более изощренным. Он решил «случайно» не рассчитать дозу снотворного. Я нашел его в спальне, бледного, с синими губами. Если бы я зашел на пять минут позже, его сердце бы просто остановилось. Я сам промывал ему желудок, слушая, как он захлебывается рвотой и проклинает меня. Он кричал, что я предатель, что я не даю ему воссоединиться с его Снежинкой.

Третья попытка была в ванной. Он вскрыл вены бритвой, которой Саша когда-то в шутку пытался подровнять ему виски. Крови было столько, что мне казалось, будто я тону в ней. Я зажимал его запястья, накладывал жгуты, а он только смеялся — жутко, сухо, глядя на то тощее место на груди, где раньше всегда лежала голова Саши.

Четвертый раз он попытался спрыгнуть с балкона своего пентхауса. Я поймал его за полы пальто, когда он уже перенес одну ногу через перила. Его больная нога подкосилась, и мы оба рухнули на бетон. Я держал его, содрогающегося в рыданиях, которые больше походили на кашель туберкулезника, и шептал какую-то чушь о том, что империя рухнет без него.

– Плевать мне на империю! – орал он мне в лицо, брызгая слюной. – Ты понимаешь, что его там нет? Нигде нет! Ни в поездах, ни в чертежах! Там пустота, Дима!

Пятая попытка была самой тихой. Он просто перестал есть и пить. Три дня он сидел в темноте, не отвечая на звонки и не открывая дверь. Мне пришлось выбить дубовую створку плечом. Гриша лежал на кровати, истощенный, с запавшими глазами. Он был похож на скелет, обтянутый кожей. Я вливал в него бульон насильно, ложка за ложкой, пока он не начал глотать.

После пятого раза что-то в нем окончательно сломалось. Он перестал пытаться уйти. Вместо этого он решил превратить жизнь всех окружающих в филиал преисподней.

Гриша вернулся к делам империи с такой яростью, которой я не видел за все двадцать лет нашей дружбы. Он стал монстром. Если раньше он был жестким, но справедливым лидером, то теперь он стал палачом. Его влияние росло как на дрожжах, потому что конкуренты просто исчезали. Он не вел переговоров. Он не прощал ошибок. Его металлическая трость теперь чаще использовалась для того, чтобы ломать кости тем, кто посмел задержать поставку или неверно оформить документы.

Я видел, как его боятся люди. Даже наши проверенные бойцы бледнели, когда он входил в комнату. Его взгляд стал режущим, как бритва, и холодным, как лед в глазах покойного Саши. Но если на людях он был стальным дьяволом, то дома...

По ночам я не спал. Я сидел в коридоре, прислонившись спиной к двери его спальни. И каждую ночь я слышал одно и то же. Сначала — глухой стук трости, Гриша мерил комнату шагами, хромая сильнее, чем обычно. А потом начиналось самое страшное.

Он плакал. Это не были слезы взрослого мужчины, это был вой раненого зверя. Он кричал имя Саши до хрипоты, до того момента, пока голос не превращался в свистящий шепот. Я слышал, как он падает на колени, как бьется головой о пол, умоляя вернуть ему его мальчика. В эти моменты я ненавидел себя за то, что спас его. Я понимал, что обрек своего лучшего друга на бесконечную пытку.

Тема Саши стала в нашем кругу абсолютным табу. Никто не смел произносить это имя. Даже я старался не смотреть на фотографии, которые Гриша не убрал, а наоборот — развесил по всему дому. Сотни снимков: Саша в депо, Саша с косичками, Саша, улыбающийся в камеру своими прозрачными глазами.

Однажды к нам привели новичка на пост охраны. Парень был молодой, горячий, еще не знавший, по какому тонкому льду он ходит. Мы сидели в кабинете, обсуждали поставку в порту Роттердама.

– ...и вот этот парень, ну, который со Снежинкой работал, – ляпнул новичок, пытаясь уточнить детали по смене в депо.

В кабинете мгновенно стало так тихо, что было слышно, как тикают часы на запястье. Я похолодел. Гриша, который до этого медленно листал отчет, замер. Он медленно поднял голову. Его серые глаза налились такой тьмой, что мне захотелось закричать парню, чтобы он бежал.

– Как ты его назвал? – голос Гриши был тихим, почти ласковым.

– Ну... Снежинка... я слышал, так Сашу называли... – парень осекся, поняв, что совершил фатальную ошибку.

Гриша поднялся с кресла с невероятной для его возраста и травмы скоростью. Трость осталась прислоненной к столу. В его руке откуда-то появился узкий, как игла, стилет. Один шаг, стремительный и точный.

– Ты не имеешь права произносить это имя, – прошипел Гриша.

Он вогнал нож парню прямо в шею, чуть ниже челюсти. Движение было профессиональным, хирургическим. Парень даже не успел вскрикнуть, только захрипел, хватаясь руками за горло. Кровь брызнула на белую рубашку Гриши, на отчеты, на стол.

Гриша не отстранился. Он смотрел в глаза умирающему, пока тот не обмяк в его руках. Потом он просто оттолкнул тело и вытер нож платком.

– Убери это, Дима, – бросил он мне, даже не взглянув на труп. – И найди мне тех, кто распускает язык в моем доме.

Я смотрел на своего друга и не узнавал его. Это был не Гриша. Это была оболочка, наполненная ядом и болью.

– Гриш, ты же понимаешь, что так нельзя, – тихо сказал я, когда мы остались одни. – Ты убиваешь всех вокруг, но это не вернет его.

Гриша медленно повернулся ко мне. Его лицо было забрызгано мелкими каплями крови, и на фоне его пепельных волос это выглядело пугающе красиво.

– Ты думаешь, я не знаю? – он подошел ко мне вплотную. Он был чуть ниже меня, но сейчас казался гигантом, способным раздавить весь мир. – Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу ту кабину. Я вижу, как его белые волосы смешиваются с гарью. Я вижу, как он умирает, а меня нет рядом.

Он схватил меня за лацканы пиджака, и его руки дрожали мелкой, лихорадочной дрожью.

– Ты спас меня пять раз, Дима. Ты герой. Но скажи мне, как мне спастись от самого себя? Как мне перестать слышать его смех в каждом гудке поезда, который проходит мимо нашего дома?

Я не знал, что ответить. Я просто стоял и смотрел, как мой великий и ужасный босс, лидер криминальной империи, медленно оседает на пол прямо в лужу чужой крови.

– Дима... – позвал он шепотом. – Принеси мне его косичку. Ту, что я срезал перед тем, как... перед тем, как его заколотили.

Я пошел в спальню, к сейфу, где в бархатной коробочке лежала тонкая белая косичка с серебряным колечком на конце. Когда я вернулся, Гриша сидел на полу, прислонившись к столу. Он взял прядь волос и прижал ее к губам.

– Мой маленький машинист... – пробормотал он, закрывая глаза. – Мой мир. Моя смерть.

В ту ночь он снова кричал. А я сидел за дверью, сжимая в руках стакан виски, и молился всем богам, в которых никогда не верил, чтобы Саша приснился ему хотя бы на минуту. Чтобы этот старик, ползающий в ногах у призрака, обрел хоть каплю покоя. Но боги молчали, а в темноте особняка слышался только мерный, сводящий с ума стук металлической трости о паркет — Гриша снова начал свой бесконечный марафон по комнате, из которой не было выхода.

Я боялся его. Боялся того монстра, в которого он превратился на «работе», заказывая убийства целых семей за малейшее неуважение к его трауру. Но еще больше я боялся того сломленного человека, который каждое утро смотрел на меня из зеркала в его ванной.

Гриша был однолюбом. И теперь я понимал, что это действительно проклятие. Потому что, когда умирает тот, кого ты любил больше жизни, ты не просто остаешься один. Ты становишься живым памятником на собственной могиле. И никакие деньги, никакое влияние и никакая кровь не способны смыть этот белый пепел, который когда-то был твоим сердцем.

– Дима, – позвал он из комнаты, и его голос снова был стальным. – Завтра мы едем в депо. Я решил его снести. Всё до последнего кирпича. Там не должно остаться ничего, что помнит его запах.

– Хорошо, Гриш, – ответил я, понимая, что завтра город содрогнется от очередного взрыва его безумия. – Как скажешь.

Я допил виски и посмотрел на свои руки. Они тоже дрожали. Мы оба были мертвы, просто я еще продолжал ходить и дышать ради того, чтобы этот старик не нажал на курок в шестой раз. Снежинка растаяла, оставив после себя только вечную мерзлоту в душе того, кто называл его своим мужем.