ИнCест - это плохо.
Сорванный ошейник
Два года тишины усыпили бдительность Николь так же надёжно, как густой зимний снегопад укрывает воронки от разорвавшихся снарядов.
Ей исполнилось двадцать. Жизнь наконец-то выстроилась в ровные, предсказуемые рельсы, по которым больше не неслись горящие товарные поезда безумия. Дочке пошёл седьмой год, сыну – пятый; оба росли румяными, спокойными детьми, почти забывшими времена, когда папа прятался в шкафах и выкручивал пальцы в темноте, бормоча про радиосигналы в зубах. Марк по-прежнему оставался несокрушимой скалой, готовой подставить плечо, но теперь у Николь появилась другая, куда более респектабельная опора.
Роман казался живым воплощением всего того, чего Николь была лишена с самого рождения.
Ему было двадцать восемь. Собственное небольшое рекламное агентство, строгий серый внедорожник, запах морозного кедра и безупречно отутюженные воротники рубашек. Он был спокойным, вежливым, уверенным в себе мужчиной, который никогда не повышал голоса и не дёргался от шорохов за спиной. Марк проникся к нему уважением уже через месяц знакомства, оценив деловую хватку и прямоту. Даже Эд с Рейчел, устроившие Роману форменный допрос за семейным ужином, сменили гнев на милость. Рейчел тогда лениво выпустила струю ментолового дыма и бросила: «Надо же. У девчонки наконец-то прорезался вкус. Сменила бешеную дворнягу на породистого добермана».
Роман обожал детей. Он возил их в океанариум, терпеливо собирал с сыном конструкторы и покупал дочке огромных плюшевых зайцев. Он казался спасением. Лекарством от прошлого.
Пока не захлопнулась ловушка.
Это произошло в дождливый ноябрьский вторник, когда детей забрали в садик на продлёнку, а Марк уехал в командировку в соседний город.
Всё началось с сущей мелочи – с глупой, незначительной оговорки. Роман заехал к Николь днём, чтобы оставить документы. На кухонном столе он случайно наткнулся на ту самую старую жестяную коробку из-под печенья, где лежали детские медицинские карты, полисы и спрятанный на самом дне сложенный вчетверо пожелтевший листок с корявыми строчками: *«Живи, пожалуйста. от Аша»*.
Роман не закричал. Он просто переменился в лице. Та мягкая, выверенная интеллигентность, которой он так гордился, сползла с него, как мокрая штукатурка со стены, обнажив холодную, душную серую плесень собственничества.
– Что это? – спросил он, держа листок двумя пальцами, словно дохлую крысу.
– Роман, положи на место, – тихо попросила Николь, складывая чистое бельё. – Это старое. Это просто прошлое.
– Прошлое? – Его голос упал на октаву, стал тягучим, мерзким. – Память о шизофренике? Ты бережёшь записочки от ублюдка, который чуть не пустил твою жизнь под откос? Я содержу твой дом, Николь. Я вожу твоих выродков к стоматологам. Я отмываю тебя перед приличными людьми, а ты дрочишь на обрывки писем от психа?
– Не смей называть моих детей выродками! – Николь резко вскинула голову, шагнув к нему. Старый, годами выработанный защитный рефлекс вспыхнул мгновенно: она не терпела крика в адрес малышей. – Положи листок и уйди. Нам нужно остыть.
– Уйди? – Роман оскалился. В его глазах не было безумия Арарата или нервного тика Аша. Там было абсолютно осознанное, сытое, взрослое желание поставить зарвавшуюся содержанку на место. – Ты мне указываешь? Ты, малолетняя подстилка с двумя прицепами, которой я сделал одолжение, вытащив из дерьма?
Николь потянулась, чтобы вырвать бумагу из его пальцев.
Удар был коротким, поставленным и страшным.
Роман не дал пощёчину – он ударил наотмашь, тыльной стороной тяжёлой ладони с массивным серебряным перстнем. Звук получился глухим и влажным. Металл рассёк кожу на скуле, голову Николь дёрнуло вбок, и она с глухим стуком впечаталась виском в край кухонного гарнитура, сползая на пол. В глазах полыхнуло белым, во рту мгновенно разлился густой, горячий привкус меди.
– Знай своё место, шлюха, – процедил Роман сверху вниз, сжимая окровавленный кулак. – Скажи спасибо, что я не выбил тебе зубы. К вечеру чтобы эта дрянь была сожжена, а на столе стоял ужин. Я вернусь в семь.
Он бросил скомканный листок на её колени, развернулся и вышел, хлопнув входной дверью.
Николь осталась сидеть на полу. Кровь текла по подбородку, капая на серый свитер. Но страшнее физической боли был тот ледяной, парализующий ужас, который заполнил каждую клетку её тела. Иллюзия рассыпалась в прах. Нормальный мир оказался такой же фальшивкой. Защиты не было. Вся её выстраданная, выстроенная по кирпичику безопасность снова рухнула, оставив её один на один с насилием, от которого некуда было бежать.
Она сидела в пустой квартире, прижимая ладонь к пульсирующей ране на лице, и беззвучно, судорожно задыхалась от слёз.
***
Где-то на другом конце города, в промзоне за железнодорожными путями, время текло иначе.
Последние два года для Аша превратились в бесконечный серый день сурка, где не было места ни прошлому, ни будущему. Кири держала слово. Поводок был коротким, тугим и беспощадным.
Аш жил в крошечной каморке без окон прямо под крышей автосервиса, где пахло бензином, отработанным маслом и сыростью. Его не били – Кири была слишком умна для бессмысленной жестокости, – но его тиранили системой. Каждый его шаг контролировался. Если он начинал бормотать с тенями или чип в затылке вспыхивал лиловым, Кири без лишних слов запирала его на сутки в подвальном боксе, заставляя вручную оттирать керосином замасленные двигатели.
Эд приезжал раз в месяц. Он не смотрел брату в глаза, лишь проверял шрам на черепе, бросал на стол блок самых дешёвых сигарет и сухо отдавал распоряжения: «В город не соваться. Рейчел наняла людей, если тебя заметят ближе пяти километров от старого квартала – ноги переломают».
Шен окончательно угас, превратившись в безмолвную тень внутри сознания; он жил где-то на задворках разума, связанный чувством вины за покалеченного Нэйта, который спивался в притонах на окраине. Эшли же стала надсмотрщиком. Она редко воплощалась в плоть, предпочитая висеть ментальным грузом в голове Аша, выжигая любые попытки проявить волю резкими ментальными оплеухами.
Аш привык. Он действительно стал псом. Он носил грязный рабочий комбинезон, стригся под машинку тупыми ножницами, ел остывшую гречку из пластиковых контейнеров и беспрекословно подавал гаечные ключи автослесарям, которые потешались над его дёргаными движениями.
Но в четыре часа дня во вторник всё сломалось.
Аш стоял в смотровой яме, откручивая прикипевшую гайку на глушителе старого грузовика, когда волна чужой боли пробила его мозг насквозь.
Это не было мыслью. Это был чистый, первобытный импульс – вспышка железистого вкуса крови во рту, звон в ушах и глухой, разрывающий крик ужаса, запечатанный в знакомой женской душе. Чип на затылке отозвался мгновенно. Он не просто заныл – он раскалился добела, издав пронзительный, ультразвуковой визг, от которого у слесарей наверху заложило уши.
– Твою мать, опять замкнуло! – крикнул кто-то сверху. – Эй, припадочный, брось ключ!
Аш не бросил ключ.
Он замер, уставившись перед собой остекленевшими, налитыми кровью глазами. Внутри его расколотого черепа что-то щёлкнуло – тот самый предохранитель, который Кири и Эд методично вбивали ему в мозг два года подряд.
*«Её ударили».*
Не просто ударили. Её сломали те самые «нормальные люди», ради которых он сам согласился стать собакой на цепи. Ради которых он ползал в масле и глотал объедки.
– Эшли... – прохрипел Аш, и из его носа хлынула тонкая струйка тёмной крови – сосуды не выдерживали перегрузки чипа. – Эшли, ты слышишь?..
*«Слышу, – ледяным эхом отозвался голос в его голове. Эшли пыталась задавить импульс, выставить ментальный барьер, но её собственное сознание трещало по швам. – Стой, идиот! Кири убьёт нас! Эд обещал сдать тебя мясникам Арарата, если ты выйдешь за ворота!»*
– Плевать, – выдохнул Аш.
Он вылез из ямы. Слесарь в промасленной куртке попытался схватить его за плечо:
– Куда попёр, псих? Тебе Кири велела...
Аш даже не повернул головы. Одним коротким, страшным движением локтя назад он сломал мужчине нос. Тот с воем рухнул на бетон. Второй рабочий схватил монтировку, попытался ударить, но Аш двигался неестественно быстро, как шарнирная кукла, ведомая чужой программой. Удар пришёлся ему по рёбрам – послышался глухой хруст, ткань комбинезона на боку мгновенно потемнела от хлестнувшей из открывшейся раны крови, но парень даже не поморщился.
Он вышиб плечом пожарную дверь сервиса и растворился в ноябрьских сумерках.
***
В половине седьмого вечера в квартире Николь раздался звонок в дверь.
Она сидела на диване в гостиной, прижимая к разбитой щеке полотенце со льдом. Сердце упало в пятки. Роман. Он вернулся раньше. Он пришёл проверить, усвоила ли она урок, сожгла ли записку, готова ли ползать на коленях.
Николь заставила себя встать. Её била крупная дрожь. Она подошла к прихожей, не зажигая света, и посмотрела в дверной глазок.
На лестничной клетке никого не было. Только тусклая лампочка мерцала над площадкой, отбрасывая длинные тени.
Она уже хотела отойти, решив, что это балуются соседские дети, как снизу, прямо из-под двери, послышался тихий, прерывистый скреб. Словно собака царапала когтями дерматиновую обивку.
Николь похолодела. Медленно, дрожащими пальцами она повернула верхний замок, затем нижний и приоткрыла дверь на цепочку.
В щель пахнуло запахом мокрой шерсти, машинного масла, палёной изоляции и сырого, парного железа.
На пороге сидел человек.
Он выглядел нелепо до абсурда. На нём была надета рваная, заляпанная мазутом спецовка, из-под которой торчал грязный серый свитер не по размеру. Лицо было бледным, землистым, щёки ввалились, а короткие, всклокоченные волосы торчали клочьями. Но страшнее всего было тело: левый бок парня был насквозь пропитан кровью, она сочилась сквозь дыру в ткани и капала прямо на коврик, образуя тёмную, дымящуюся на холоде лужицу.
Человек тяжело дышал, упираясь ладонями в колени. Чип на его затылке пульсировал сквозь кожу ядовитым, лиловым огнём, заставляя воздух вокруг него мерцать и пахнуть грозой.
Аш поднял голову.
Его взгляд, мутный, полубезумный, скользнул по лицу Николь – по рассечённой скуле, по наливающемуся багровому синяку под глазом, по дрожащим губам.
На долю секунды зрачки парня расширились, заняв всю радужку.
– Кто? – прохрипел он. Голос звучал так, будто в его глотку насыпали битого стекла.
– Аш?.. – выдохнула Николь, отступая на шаг и забыв про цепочку. – Господи... откуда ты... что с тобой?!
Она не успела договорить.
Снизу по лестнице раздались уверенные, тяжёлые шаги начищенных ботинок. На площадку поднялся Роман. Он нёс в руке пакет с какими-то продуктами, его пальто было расстёгнуто, а на лице играла лёгкая, снисходительная улыбка хозяина, вернувшегося к приструнённой собаке.
Увидев возле двери скорченную, грязную фигуру, Роман брезгливо нахмурился:
– Это ещё что за бомж? Пошёл вон отсюда, пока полицию не вызвал.
Аш медленно, со скрипом суставов поднялся на ноги.
Он не выглядел героем. Он был тощим, сгорбленным, с окровавленным боком и текущей из носа сукровицей. Но когда он повернулся к Роману, воздух на лестничной клетке сжался с таким чудовищным хлопком телепатического давления, что лампочка под потолком с треском лопнула, осыпав ступени искрами.
– Это ты, – тихо, без вопросительной интонации произнёс Аш.
– Чего?! – Роман сделал шаг назад, инстинктивно чувствуя смертельную опасность, но высокомерие не позволило ему отступить. Он замахнулся пакетом: – Пошёл на хер, падаль...
Аш не стал кричать. Он не стал читать нотаций.
В нём проснулось то, что покойный Арарат годами ковал в белых комнатах карманного ада – чистый, идеальный механизм разрушения, не знающий тормозов и не чувствующий собственной боли.
Аш сорвался с места без замаха.
Первый удар пришёлся Роману прямо в горло. Тот захрипел, выронил пакет – стеклянные банки разбились, заливая площадку красным соусом, похожим на кровь. Прежде чем мужчина успел согнуться, пальцы Аша вцепились ему в волосы, и голова Романа с глухим, чудовищным треском впечаталась в бетонную стену.
– Аш, стой! – закричала Николь, срывая цепочку и распахивая дверь настежь. – Аш, не надо!
Но остановить его было невозможно. Цепь лопнула.
Аш методично, с леденящей душу эффективностью превращал респектабельного бизнесмена в фарш. Он вбивал кулаки в лицо Романа снова и снова. Ломались носовые хрящи, трещали зубы, рвалась кожа. Роман пытался закрываться, выл, молил о пощаде, но Аш не слышал. Он бил молча, тяжело сопя, а чип на его затылке вибрировал с такой частотой, что штукатурка со стен сыпалась им на головы.
Когда Роман перестал сопротивляться и мешком осел на ступени, захлёбываясь собственной кровью, Аш схватил его за воротник пальто и с размаху ударил лицом о железные перила. Послышался сухой щелчок ломающейся челюсти.
– Ещё раз... – просипел Аш прямо в разорванное ухо хрипящего мужчины. – Ещё раз ты посмотришь в её сторону... и я вырву твои лёгкие через горло. Я умею. Папа показывал.
Он разжал пальцы. Тело Романа кубарем скатилось по пролёту вниз, затихнув на площадке третьего этажа в луже собственной крови и соуса. Он был жив, но вряд ли в ближайший год смог бы ходить без костылей.
На лестничной клетке воцарилась гробовая тишина.
Аш стоял посреди темноты, тяжело покачиваясь. Его руки по локоть были покрыты чужой и своей кровью. Дыра в боку сочилась всё сильнее, тёмная жижа стекала по ногам, наполняя ботинки мерзким чавканьем.
Он медленно повернулся к открытой двери.
Николь стояла в коридоре, прижав руки ко рту. Её трясло от ужаса, от пережитого шока, от невероятности происходящего. Перед ней снова было то самое чудовище, от которого она бежала два года назад.
Но чудовище сделало шаг через порог и вдруг неловко, по-детски опустило голову.
– Прости... – тихо пробормотал Аш. Его ноги подкосились, он опёрся плечом о дверной косяк, пачкая светлые обои кровавым следом. – Я... я испачкал пол. Кири меня убьёт.
Он с трудом, дрожащими пальцами залез в глубокий карман своего промасленного комбинезона. Достал оттуда толстый, неровный свёрток, обмотанный синей изолентой. Бумага была пропитана машинным маслом, пылью и свежей кровью.
Аш протянул его Николь:
– На.
– Что это?.. – едва слышно выдавила она, глядя на его окровавленные пальцы.
– Деньги. Я... я два года работал. Слесарем. Кири забирала половину, а это... это я прятал под верстаком, в старом фильтре. Там много. Я считал, но потом сбился. Купи детям яблок. И... и себе лекарство. На щёку. У тебя кровь идёт.
Он насильно вложил тяжёлый, липкий свёрток в её оцепеневшие ладони.
Николь почувствовала, как тепло чужой крови обожгло её кожу. В этом свёртке были сотни часов ада. Тысячи перебранных ржавых моторов, бессонные ночи в карцере, побои слесарей и унижение перед Рейчел – всё то, что он терпел, чтобы заслужить право быть безвредным. И он принёс это ей.
– Аш... ты ранен, – со слезами на глазах прошептала она, видя, как расширяется тёмное пятно на его свитере. – Откуда это? Кто тебя так?..
– Слесарь... монтировкой, – он попытался улыбнуться своей прежней, дурашливой улыбкой, но губы лишь бессильно дёрнулись. – Ерунда. Кости целы. Наверное. Николь... я хороший? Я же всё правильно сделал? Он больше не тронет. Я обещаю...
Его глаза закатились.
Ноги окончательно отказали. Аш качнулся вперёд и с глухим, тяжёлым стуком рухнул прямо на ковёр в гостиной.
Его тело обмякло. Голова запрокинулась, открывая бледную шею и затылок, где металл чипа наконец-то погас, перестав светиться и превратившись в мёртвый серый рубец. Кровь из раны на боку медленно растекалась по светлым ворсинкам ковра, окрашивая их в тёмно-вишнёвый цвет.
– Аш! – вскрикнула Николь, бросаясь к нему на колени.
Она прижала пальцы к его сонной артерии. Пульс был – нитевидный, редкий, готовый оборваться в любую секунду. Он умирал от кровопотери прямо на её глазах.
В подъезде снизу доносились слабые стоны избитого Романа. На руках Николь лежал свёрток с кровавыми деньгами, а перед ней на полу умирал единственный человек, который, будучи сломанным монстром без души и разума, сорвал свой поводок ради того, чтобы защитить её.
Николь сжала зубы, размазывая слёзы и кровь по лицу. Дрожь прекратилась. На смену панике пришла та самая холодная, яростная собранность, которая когда-то помогла ей выжить с двумя младенцами на руках.
Она вытащила телефон, набрала короткий номер, который помнила наизусть, хоть и не звонила по нему два года.
Трубку сняли на третьем гудке. На том конце послышался шум работающего компрессора и резкий щелчок зажигалки.
– Кири, – голос Николь не дрогнул ни на йоту. – Забирай Эшли и аптечку для полевой хирургии. Аш у меня. Он умирает. Быстро, блять.
Она сбросила вызов, отбросила телефон и навалилась всем телом на рану на боку Аша, зажимая хлещущую кровь полотенцем и глядя в его белое, неподвижное лицо.
Дверь в её дом снова была открыта настежь, покой был разрушен до основания, но впервые за долгие годы Николь больше не боялась темноты.