ИнCест - это плохо.
Цветы на выжженной земле
Тишина в квартире больше не была ядовитой.
Первые три дня Николь не помнила почти совсем. Они слились в одну бесконечную, мутную полосу из дремоты, горячего жасминового чая и тяжелых, без сновидений, провалов в сон. Марк взял на себя все: он забирал детей рано утром, отводил в сад, вечером забирал их к себе или гулял с ними на дальних площадках, принося домой уставших, накормленных и готовых ко сну малышей. Брат приходил тихо, оставлял у порога контейнеры с горячим супом, целовал сестру в висок и уходил, не задавая лишних вопросов. За всю свою жизнь Николь не чувствовала к Марку такой слепой, разрывающей сердце благодарности.
Она пила чай, который оставила Кири. Травяной, горьковатый настой с мятой и сухими белыми лепестками действительно снимал ту противную, железную судорогу в затылке, которая преследовала ее последние полтора года.
К четвергу Николь впервые за долгое время подошла к зеркалу в ванной и не отвела глаз.
Синяки под глазами побледнели, сменившись легкой тенью усталости. Ей было всего восемнадцать, но кожа на скулах все еще казалась слишком тонкой, почти прозрачной. Она провела пальцами по ключицам, по впалым щекам. В этой тишине не было слышно ни бредового шепота Аша, ни щелканья его суставов, ни звона разбитой посуды. Не пахло озоном от внезапных телепортаций Эшли, не висела в воздухе липкая, давящая тоска вечно ноющего Шена.
Дом принадлежал только ей и детям. Чудовища ушли.
К исходу седьмого дня весна окончательно вытеснила из города сырость. Апрельское солнце высушило асфальт, во дворах пробилась первая, ядовито-зеленая трава, а воздух пах талой землей и клейкими почками тополей.
Марк снова увел детей в парк, и Николь поймала себя на странной, пугающей мысли: ей было тесно. Стены квартиры, служившие крепостью всю эту неделю, внезапно начали давить.
Она натянула старые, но чистые джинсы, серый мягкий свитер и легкую ветровку. Рука на секунду замерла на дверном замке — старый рефлекс жертвы кричал, что за порогом может поджидать опасность. Но Николь шумно выдохнула, повернула ключ и вышла на лестничную клетку.
Улица встретила ее резким, слепящим светом и гомоном воробьев.
Николь шла медленно, засунув руки в карманы куртки. Она дышала глубоко, чувствуя, как свежий ветер холодит разгоряченные щеки. Люди вокруг спешили по своим делам: мамы везли коляски, школьники громко спорили у ларька с мороженым, гудели машины на проспекте. Мир продолжал жить своей обычной, суетливой жизнью, не зная и не заботясь о том, какие кошмары творились за глухими заборами и в чужих расколотых головах. Николь обогнула сквер, дошла до аптеки, купила витамины для мелких и не спеша двинулась в обратную сторону, решив срезать путь через старые дворы.
И именно там, на параллельной улице, среди облупленных двухэтажек и гаражей, она увидела ее.
Фигура двигалась быстро, бесшумно, с той неестественной, кошачьей грацией, которую Николь узнала бы из тысячи. Черная куртка, тяжелые ботинки, прямые темные волосы, схваченные на затылке в небрежный узел.
Эшли.
Сердце Николь пропустило удар и заколотилось где-то в горле, обжигая паническим жаром. Первая мысль была дикой: *Они вернулись. Аш пришел за детьми. Он выследил ее.* Девушка инстинктивно отступила за угол кирпичной трансформаторной будки, вжавшись лопатками в шершавую стену.
Но женская копия Аша не рыскала глазами по сторонам. Она не выглядела агрессивной или безумной. Напротив, Эшли шла быстрым, деловым шагом, глядя строго перед собой, и в обеих руках тащила два больших бумажных пакета из дорогого книжного супермаркета в центре города. Пакеты явно были тяжелыми — пальцы девушки побелели от натяжения ручек, а из одного угла торчал край крафтовой обертки, из которой выглядывали нежные стебли свежих цветов.
Эшли свернула в проходной двор, ведущий к дому Николь с торца — по той длинной, тихой дороге, которой Аш обычно ходил, когда пытался сбежать из дома незамеченным.
Николь замерла. Любопытство, острое и колючее, пересилило страх. Она осторожно выглянула из-за угла.
Эшли шла одна. Ни Аша с его идиотской ухмылкой, ни перепуганного Шена рядом не было. Только женская копия, чье лицо в профиль казалось уставшим, сосредоточенным и непривычно спокойным.
Николь двинулась следом, держась на расстоянии добрых пятидесяти метров, прячась за деревьями и припаркованными машинами. Она знала, что Эшли умеет читать мысли, но сейчас ментальное поле девушки словно было наглухо закрыто, запечатано изнутри — она не сканировала пространство, словно выполняла чисто механическую, скучную работу, которую ей поручили против воли.
Они подошли к подъезду Николь.
Эшли не стала звонить в домофон. Она просто придержала дверь ногой, когда из подъезда выходила какая-то соседка с пуделем, и ловко скользнула внутрь.
Николь подождала полминуты, чувствуя, как кровь шумит в ушах, и бросилась следом. Тихо перехватив закрывающуюся дверь, она вошла в прохладный сумрак подъезда. Лифт гудел, поднимаясь на ее четвертый этаж. Николь на цыпочках, перешагивая через ступеньку и почти не дыша, побежала вверх по лестничным пролетам.
Она успела подняться на площадку третьего этажа как раз вовремя, чтобы сквозь прутья перил увидеть происходящее наверху.
Эшли стояла перед ее дверью. Она аккуратно, стараясь не шуршать, опустила оба пакета прямо на коврик перед порогом. Затем вытащила из кармана сложенный вчетверо листок бумаги и положила его сверху, прижав стеблями цветов, чтобы не сдуло сквозняком.
Несколько секунд Эшли просто стояла неподвижно. Ее ладонь поднялась, кончики пальцев на мгновение коснулись темной обивки двери — там, где когда-то висела детская наклейка с кривым желтым жирафом. На лице клона мелькнуло странное, горькое выражение: смесь облегчения и глубокой, застарелой тоски существа, которое никогда не имело собственного дома.
Воздух в подъезде едва слышно щелкнул, запахло сухим электричеством, и фигура Эшли смазалась, растворившись в полумраке лестничной клетки.
Она не стала спускаться пешком. Она просто телепортировалась прочь — туда, на окраину, в промозглую авторемонтную мастерскую к Кири, где теперь находилось ее единственное пристанище.
Тишина снова сомкнулась над лестницей.
Николь простояла на ступеньках еще добрых две минуты, прижимая ладонь к бешено колотящейся груди. Лишь когда эхо пространственного хлопка окончательно истаяло, она медленно поднялась на последний пролет.
Пакеты стояли у ее двери.
Николь огляделась по сторонам, словно ожидая засады, быстро достала ключи, открыла замок, подхватила ношу и юркнула в квартиру, захлопнув дверь и повернув все три защелки. Только оказавшись в безопасности коридора, она позволила себе шумно перевести дух.
В прихожей пахло жасминовым чаем и теплом.
Николь опустилась на колени прямо на линолеум, не снимая ветровки, и притянула пакеты к себе.
Первым, что она увидела, был букет. Это были не вычурные, помпезные розы, которые Аш иногда таскал ей в приступах маниакального раскаяния, воруя их с городских клумб вместе с корнями и землей. В плотной крафтовой бумаге лежали нежные, пастельно-кремовые кустовые хризантемы и ветки свежей эвкалиптовой зелени. Они пахли тонко, чисто, горьковато-свежо — запахом настоящей весны, а не больничных палат.
Под цветами лежали книги.
Николь замерла, и ее пальцы задрожали.
Это были два увесистых тома в твердых тканевых переплетах. Большой иллюстрированный атлас по истории мирового искусства и редкое коллекционное издание скандинавских сказок с гравюрами — именно те книги, около витрины которых она простояла почти полчаса прошлым летом, когда они с Ашем случайно забрели в букинистический магазин. У них тогда не было денег даже на нормальное детское питание, Аш нес какую-то чушь про радиоволны в его зубах, а она просто стояла и гладила корешки, мечтая о том, как однажды в ее жизни появится место для чего-то красивого, не сломанного и чистого.
Он запомнил. Даже сквозь весь бред, сквозь гул чипа и галлюцинации мертвого отца — он сохранил это воспоминание.
Сверху на шершавой обложке атласа лежал тот самый листок.
Николь сглотнула вязкий ком в горле, развернула бумагу.
Почерк был неровным, пляшущим. Строчки сползали вниз, буквы были корявыми, словно писавший держал ручку онемевшими, распухшими пальцами, которые едва слушались команд мозга. Местами чернила были смазаны — то ли каплями воды, то ли слезами.
*«Николь.*
*Эшли сказала, что мне нельзя к тебе подходить. Эд сказал, что пристрелит меня, если я подойду к твоему забору, а Кири пообещала сломать мне нос, если я хотя бы посмотрю в сторону твоего района. Я не смотрю. Честно. Я сижу в углу, как они велели.*
*Прости меня. За все прости.*
*За то, что в доме всегда было страшно. За то, что дети плакали, когда я начинал слышать папу. За ту больницу, когда ты потеряла маленького... Я знаю, что это из-за меня. Я ядовитый. Папа сделал меня из железа и чужой злости, а я думал, что смогу быть как обычные люди в телевизоре. Не смог.*
*Николь, пожалуйста, послушай меня.*
*Не будь одна. Не надо. Ты молодая, ты очень красивая, у тебя глаза как теплое стекло на солнце, когда ты не плачешь. Не расти их одна. Это слишком тяжело, я видел, как ты падала от усталости, пока я считал трещины на потолке. Найди себе парня. Нормального. Человека, у которого внутри нет проводов и чужих голосов. Того, кто будет приносить хлеб вовремя, кто не станет ломать двери и пугать малышей. Пусть он помогает тебе. Пусть он будет добрым к сыну и дочке. Они заслужили нормального папу, а не сломанную куклу на веревках.*
*Я больше никогда не приду. Я обещаю. Я буду послушным псом у Кири, она строгая, она умеет дергать за ошейник, когда чип начинает искрить. Тебе больше не нужно меня бояться.*
*Живи, пожалуйста.*
*от Аша.*
*P.S. Книжки куплены на его личные деньги, которые он заработал в гараже, подавая мне ключи и моя детали в керосине целыми днями. Руки у него тряслись, но он не ныл. Цветы выбрала я, потому что этот идиот хотел притащить тебе кактус. Не сходи с ума, мелкая. Ты со всем справишься. еще и от Кири».*
Николь сидела на полу в пустой, залитой солнцем прихожей, прижимая сложенный листок к груди.
Слезы хлынули из глаз внезапно — не те злые, иссушающие слезы бессилия и страха, которыми она захлебывалась последний год, а другие. Горячие, очищающие, смывающие с души въевшуюся копоть чужого безумия. Она всхлипнула один раз, закрыв лицо ладонями, а потом разрыдалась в голос, опустив голову на колени.
Ей было больно за него — за того маленького, искалеченного мальчика, которого старый маньяк Арарат резал на куски в карманном измерении. Но сквозь эту боль наконец-то пробилось нечто большее.
Свобода.
Аш отпустил ее. По-своему, неуклюже, через унижение и боль, через ошейник и поводок в руках девятнадцатилетней девчонки из гаражей — но он нашел в себе остатки человеческого, чтобы перерезать ту невидимую, удушающую пуповину, которая тянула их обоих на дно.
Спустя полчаса плач стих.
Николь поднялась с пола, умылась холодной водой, смывая соленые дорожки. В зеркале на нее смотрела прежняя Николь — юная, уставшая, но с живым, ясным взглядом.
Она достала из шкафа старую стеклянную банку, налила в нее свежей воды и поставила на кухонный стол ветки хризантем. Горьковатый, свежий аромат заполнил комнату, окончательно вытесняя запах лекарств и страха. Книги легли на подоконник, рядом с чашкой жасминового чая.
А записку Николь не выбросила. Она аккуратно сложила ее и убрала в самый дальний ящик комода, под стопку старых документов. Не как напоминание о кошмаре — а как свидетельство того, что даже среди самого черного пепла иногда вырастают цветы.
В замке входной двери заскрежетал ключ.
– Мама! – раздался из коридора звонкий, счастливый визг четырехлетней дочки. – А дядя Марк купил нам мыльные пузыри! Огромные!
Николь улыбнулась — впервые за долгие месяцы искренне, легко, чувствуя, как отпускает сжатая до предела пружина внутри груди.
Она вышла в прихожую навстречу детям, навстречу Марку, навстречу новому дню, в котором больше не было места чудовищам.