Источник тепла
Шёпот лихорадки и костяной фарфор
В горе Тайцан время измерялось не солнечными часами, а настроением её хозяина. Если Ци Жун был в духе, пещеры наполнялись его визгливым хохотом и воплями истязаемых духов; если нет — тяжёлым, удушливым молчанием, от которого даже летучие мыши боялись шевелить крыльями.
Но эта ночь была особенной. Она была пустой.
Ци Жун сидел на своём ложе, окружённый горой шёлковых подушек, и в десятый раз пересчитывал бусины на своём поясе. Изумрудные глаза сверкали в темноте, как два голодных огонька. Он ждал.
Обычно к этому часу Лань Ифей уже приносила ему поднос с ночным вином, ехидно комментировала его новую попытку украсить зал светильниками из черепов и, в конце концов, укладывалась рядом, позволяя ему использовать своё плечо вместо подушки. Это стало их негласным ритуалом — извращённым, странным, но единственным, что удерживало демона от того, чтобы окончательно впасть в кровавое безумие.
Прошёл час. Затем второй.
– Ифей! – рявкнул он так, что с потолка посыпалась каменная крошка. – Дрянная девка! Если ты заснула на кухне, обнимая мешок с рисом, я прикажу сварить тебя вместе с ним!
Тишина. Лишь эхо его собственного голоса издевательски вернулось из глубин тоннелей.
Ци Жун вскочил, едва не запутавшись в полах своего зелёного одеяния. Его затрясло от ярости. Неужели она сбежала? Неужели всё-таки нашла лазейку в его защите и предпочла холодный мир людей его «очаровательному» обществу? Мысль об этом обожгла его изнутри сильнее, чем святая вода.
– Ну погоди... – прошипел он, хватая со стола тяжёлый подсвечник. – Я найду тебя. Я вырву твои золотые глаза и вставлю их себе в корону, чтобы ты вечно смотрела на то, как я уничтожаю всё, что тебе дорого!
Он вылетел из покоев, распугивая мелких бесов, которые в ужасе вжимались в щели стен. Он миновал главный зал, кухню, кладовые, пока не оказался перед узкой, невзрачной дверью её каморки.
– Выходи! – Ци Жун ударил ногой в дверь так, что та едва не слетела с петель. – Твой господин желает развлечений, а ты...
Он замолчал на полуслове.
В каморке было холодно и сыро. На узкой циновке, укрытая лишь старым одеялом и своей накидкой, лежала Ифей. Её обычно бледное лицо пылало нездоровым румянцем, а дыхание было тяжёлым, свистящим, словно в её груди поселился маленький разгневанный зверь.
Ци Жун замер в дверях. Его ярость, со сокрушительной силой набиравшая обороты, вдруг наткнулась на невидимую преграду. Он ожидал увидеть предательство, страх или дерзость. Но не это.
– Что это за фокусы? – он подошёл ближе, брезгливо морщась. – Ты решила прикинуться дохлой рыбой, чтобы не чистить мои сапоги? Вставай!
Он протянул руку и грубо схватил её за плечо, собираясь встряхнуть. Но едва его пальцы коснулись её кожи, он отдернул их, словно обжёгся.
– Проклятье! Ты что, проглотила кусок раскалённого угля? – демон уставился на свои пальцы, на которых всё ещё чувствовался невыносимый человеческий жар.
Ифей приоткрыла глаза. Её взгляд был мутным, расфокусированным. Она долго вглядывалась в его лицо, прежде чем её губы дрогнули в слабой, почти призрачной улыбке.
– О... Ваше Высочество... – её голос был похож на шелест сухой листвы. – Вы сегодня... особенно шумный. У меня в голове... целый оркестр из ваших воплей.
– Молчать! – Ци Жун присел на корточки рядом с её лежанкой, не зная, куда деть руки. – Кто позволил тебе заболеть? Я давал тебе разрешение подцеплять эту человеческую заразу?
– Виновата... – она тяжело закашлялась, прижимая руку к груди. – Забыла спросить... в письменном виде...
Ци Жун смотрел на неё, и внутри него боролись два чувства: привычное желание причинить боль за неподчинение и странное, липкое беспокойство, которое он отказывался признавать. Люди были хрупкими существами. Он знал это. Он сам сломал сотни таких жизней, как ломают сухие ветки для костра. Но мысль о том, что Ифей может просто... погаснуть, как дешёвая свеча, вызвала у него приступ тошноты.
– Ты не умрёшь, – властно произнёс он, хватая её за подбородок. – Слышишь меня? Я запрещаю тебе умирать! Это будет величайшим актом неповиновения, и я... я найду твою душу в загробном мире и буду мучить её вечно!
– Тогда... – она снова попыталась улыбнуться, хотя каждое слово давалось ей с трудом. – Тогда мне лучше... поправиться. Чтобы не видеть... вашу рожу ещё и там.
Ци Жун вскочил и начал метаться по тесной комнатке.
– Эй, вы! Навозные кучи! – закричал он в коридор. – Живо сюда!
Двое младших демонов, дрожа от страха, ввалились в каморку, едва не сбив друг друга с ног.
– Принесите самые тёплые шкурки! – командовал Ци Жун, размахивая руками. – Растопите камин в моих покоях так, чтобы стены плавились! И найдите того лекаря-самоучку, который прячется в лесу! Если он не вылечит её к утру, я сделаю из его кишок гирлянды для входа!
– Но, господин... – заикнулся один из бесов. – Это же просто человеческая девчонка...
Ци Жун ударил его наотмашь, отправляя в полёт до противоположной стены.
– Это МОЯ человеческая девчонка! – прорычал он. – Выполнять!
Через десять минут Ифей, завернутая в кокон из дорогих мехов, уже лежала на огромном ложе Ци Жуна. Демон сам перенёс её туда, ворча под нос проклятия и жалуясь на то, что она «тяжёлая, как мешок с камнями», хотя на самом деле она казалась ему пугающе невесомой.
Он сидел на краю кровати, глядя, как она мечется в лихорадке. Её рука высунулась из-под мехов, и Ци Жун, поколебавшись, накрыл её своей холодной ладонью. Его кожа всегда была ледяной, и сейчас этот холод казался единственным спасением для пылающей девушки.
– Холодно... – пробормотала она в забытьи. – Мама... не надо... штора колючая...
Ци Жун нахмурился. Он вспомнил её рассказы о «Доме Весенних Цветов».
– Твоя мать была старой ведьмой, – прошептал он, склоняясь к её лицу. – А ты — дура. Какие шторы? Ты в горе Тайцан. Здесь только я. И если ты не перестанешь бредить, я... я заставлю тебя слушать мои стихи всю ночь.
Ифей затихла, словно его голос подействовал на неё как заклинание. Она крепче вцепилась в его пальцы, и Ци Жун, к своему собственному удивлению, не отдёрнул руку.
Вскоре привели лекаря — бледного, трясущегося старика, который когда-то был изгнан из императорской академии за тёмные опыты. Он долго осматривал Ифей под пристальным и крайне недружелюбным взглядом изумрудных глаз демона.
– Ну? – Ци Жун приставил кинжал к горлу старика. – Говори, прежде чем я решу, что твой череп будет отличной чашей для супа.
– Ваше Высочество... – залепетал лекарь. – Это обычная лихорадка. Лёгкие застужены. Ей нужен покой, тёплое питьё и... и вот этот настой. Но человеческое тело слабо...
– Сделай его сильным! – рявкнул Ци Жун. – Проваливай и готовь своё варево! Если к утру ей не станет лучше, я сварю тебя в твоём же котле!
Когда лекарь исчез, в комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. Ци Жун взял чашу с настоем, которую старик успел оставить, и подошёл к Ифей.
– Слышишь, девка? Пей это. Это приказ.
Он приподнял её голову, придерживая за затылок. Его движения были непривычно осторожными. Ифей, всхлипнув, сделала несколько глотков горькой жидкости и поморщилась.
– Гадость... – прошептала она, приходя в себя. – Вы... вы решили меня отравить... чтобы не мучиться?
– Если бы я хотел тебя отравить, я бы сделал это изящнее, – огрызнулся Ци Жун, укладывая её обратно на подушки. – А это — лекарство. Пей и не смей жаловаться.
Он снова сел рядом. Ночь тянулась бесконечно. Ци Жун, который обычно не нуждался в отдыхе, чувствовал странную усталость. Он смотрел на Ифей, и в его голове теснились мысли, которым не было места в сердце демона.
Почему он не бросил её? Почему его так пугает тишина в её каморке? Он ведь Лазурный Фонарь. Он должен смеяться над смертью смертных. Но Ифей не была «смертной». Она была частью его быта, его единственным зеркалом, которое не искажало его уродство, а принимало его.
– Знаешь... – начал он тихо, глядя на огонь в камине. – Мой братец Се Лянь всегда говорил о сострадании. О том, как важно помогать слабым. Я всегда считал его идиотом. Но сейчас... глядя на то, как ты дрожишь... я думаю, что он был прав в одном. Слабость — это самое раздражающее, что есть в мире. Она заставляет меня делать вещи, которые мне не нравятся.
Ифей пошевелилась. Лихорадка начала отступать, оставляя после себя лишь слабость. Она открыла глаза и увидела Ци Жуна — взъерошенного, с тёмными кругами под глазами, всё ещё сжимающего её руку.
– Вы... вы всё ещё здесь? – спросила она, и в её голосе прорезалась знакомая искра. – Неужели вам некого больше пытать этой ночью?
– Все пытки отменяются из-за твоей безответственности! – Ци Жун мгновенно вернул себе привычный тон. – Ты сорвала мне весь график! Я должен был сегодня казнить троих генералов за плохую отчетность, но вместо этого я сижу тут и работаю твоей нянькой!
– О... простите, Ваше Высочество, – Ифей слабо улыбнулась. – Я не знала, что моё здоровье... так важно для государственной важности вашей горы.
– Оно не важно! – он вскочил, отпуская её руку. – Просто... просто если ты сдохнешь, кто будет заваривать мне чай с тем самым привкусом жасмина и твоей наглости? Эти идиоты на кухне даже воду вскипятить нормально не могут!
Ифей смотрела на него, и её золотистые глаза светились пониманием, которое бесило его больше всего на свете. Она знала. Она видела его страх, спрятанный за криками.
– Подойдите сюда, – тихо сказала она.
– Зачем это? – он подозрительно прищурился, но подошёл.
Ифей протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы уже не были такими горячими, но их прикосновение всё равно заставило демона вздрогнуть.
– Спасибо, – прошептала она. – За то, что не дали мне уйти... к торговцу солью.
Ци Жун замер. Его лицо исказилось в какой-то странной гримасе, которую можно было принять за оскал, если бы не дрожащие губы.
– Глупая девка, – он перехватил её руку и прижал к своим губам, кусая кожу на костяшках пальцев — не сильно, лишь бы оставить след. – Ты никуда не уйдёшь. Никогда. Я прикую тебя к этой горе золотыми цепями, если понадобится.
– Цепи — это слишком дорого, господин, – она закрыла глаза, погружаясь в нормальный, восстанавливающий сон. – Достаточно просто... вашего чая. И того, чтобы вы не орали так громко по утрам.
Ци Жун проворчал что-то невнятное, но не отошёл. Он снова устроился на краю кровати, глядя на неё.
К утру лихорадка окончательно прошла. Ифей спала глубоко и спокойно, её дыхание выровнялось. Ци Жун, убедившись, что опасность миновала, позволил себе расслабиться. Он откинулся на подушки рядом с ней, чувствуя, как его собственное тело, лишённое человеческого тепла, жадно впитывает её жизнь.
– Завтра... – пробормотал он, засыпая. – Завтра ты у меня попляшешь. Я заставлю тебя пересчитать все кости в южном тоннеле...
Но когда солнце взошло, освещая пещеру Тайцан бледным светом, обитатели горы увидели странную картину. Великий и ужасный Лазурный Фонарь спал, обнимая свою служанку, словно она была самым ценным сокровищем в его сокровищнице. И в этой тишине не было места ни крикам, ни казням. Было только хрупкое, болезненное тепло, которое связывало их крепче любых клятв.
Ифей проснулась первой. Она почувствовала тяжесть его руки на своей талии и холод его дыхания на своей шее. Она не пошевелилась, боясь спугнуть этот редкий миг покоя.
– Господин? – позвала она тихо.
– Заткнись... – проворчал Ци Жун, не открывая глаз и притягивая её ближе. – Ещё пять минут. Или я прикажу отрубить тебе голову за то, что ты разбудила меня так рано.
– Слушаюсь, Ваше Высочество, – улыбнулась Ифей, закрывая глаза.
Их «война» продолжится позже. Будут новые наказания, новые ядовитые розыгрыши и бесконечные словесные дуэли. Но этой ночью они оба поняли: в мире, полном изумрудного яда и костяной пыли, они — единственное, что у них есть. И никакая лихорадка, никакая смерть не сможет разорвать эту нить, пока они продолжают смеяться друг другу в глаза, стоя на самом краю бездны.