«Из бетона -в мою семью»
Крылья из белого золота
Сан-Паулу встретил Хинату привычным зноем, но теперь этот жар казался ему удушливым. После возвращения из Японии, где в тени стадиона решилась его судьба, прошло три месяца. Живот начал заметно округляться, и скрывать «особое положение» под свободными майками становилось всё труднее.
Сёё сидел на веранде небольшого кафе, глядя на океан. В руке он сжимал письмо, пришедшее утренней почтой из Японии. Конверт из плотной, дорогой бумаги с тисненым гербом семьи Ушиджима выглядел здесь, среди запаха жареной рыбы и криков чаек, как инородное тело.
Это было приглашение. Официальное, холодное, написанное безупречным каллиграфическим почерком матери Вакатоши. Его ждали в Токио через две недели для «окончательного урегулирования статуса наследника».
– Ты опять хмуришься, Сёё, – Педро приземлился на соседний стул, ставя перед другом стакан холодного сока. – Твой запах... он сейчас пахнет не грозой, а мокрым пеплом. Что случилось?
Хината вздохнул, убирая письмо в сумку.
– Семья Вакатоши. Они хотят, чтобы я вернулся. Но не просто так. Они хотят, чтобы я жил в их поместье до родов. Под присмотром их врачей. Под их правилами.
– И ты боишься, – констатировал Педро, внимательно изучая лицо напарника.
– Боюсь? – Хината горько усмехнулся. – Педро, я саб-омега. Для них я — биологический инкубатор с сомнительной родословной. Ты видел их дом? Это крепость из традиций и предрассудков. Я боюсь, что если я войду туда, то Хината Сёё, который любит волейбол и свободу, просто перестанет существовать. Останется только «омега господина Вакатоши».
– Но Ушиджима... он ведь на твоей стороне?
– Вакатоши — это Вакатоши, – Хината прикрыл глаза, вспоминая надежные руки альфы. – Он защитит меня от всего мира, но он не понимает тонкостей. Он думает, что если он сказал «мой», то все склонят головы. Но его мать... она умеет убивать улыбкой. Она смотрит на меня и видит ошибку, которую нужно исправить воспитанием.
Хината встал, чувствуя, как внутри ворохнулось тяжелое беспокойство. Ребенок, которого он носил, уже сейчас проявлял характер — стоило Сёё занервничать, как маленькие пятки начинали настойчиво стучать по ребрам.
– Я не хочу быть для него обузой, Педро. Его карьера на пике. Если разразится скандал из-за того, что Ас сборной связался с «низшим классом», его могут отстранить. Спонсоры, репутация... В Японии это значит всё.
– Ты слишком много думаешь о нем и слишком мало о себе, – отрезал Педро. – Лети в Токио. Но не как проситель. Лети как чемпион. Ты же всё еще «Приманка», верно?
Через две недели Хината стоял перед массивными воротами поместья Ушиджима в пригороде Токио. Вакатоши должен был встретить его, но срочный вызов в клуб задержал его на тренировке. Сёё остался один на один с этой тишиной, пахнущей старым деревом и вышколенным персоналом.
Его провели в малую гостиную. Стены были украшены свитками, а воздух казался таким густым от благовоний, что Хината невольно закашлялся.
– Рада, что вы приняли приглашение, Хината-кун.
Мать Вакатоши, господина Мицуко, вошла в комнату бесшумно. На ней было кимоно, стоимость которого, вероятно, превышала годовой доход Хинаты в Бразилии. Она села напротив, и её взгляд — острый, как скальпель — прошелся по его фигуре, задержавшись на животе.
– Мы подготовили для вас комнаты в восточном крыле, – начала она, не дожидаясь приветствия. – Лучшие акушеры Токио будут посещать вас еженедельно. Разумеется, ваши тренировки должны быть прекращены немедленно. Это не обсуждается.
Хината сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает привычное упрямство.
– С моим здоровьем всё в порядке, госпожа Ушиджима. Врачи в Бразилии сказали, что легкая активность мне полезна.
– Бразилия — это не Япония, – мягко, но стально перебила она. – Вы носите ребенка дома Ушиджима. Его кровь — это ответственность, которую вы, боюсь, не в состоянии осознать в силу своего... происхождения. Мы подготовили документы.
Она положила на стол папку.
– Это соглашение о воспитании. Ребенок получит фамилию Ушиджима и полное обеспечение. Вы останетесь в поместье на правах... гостя. Но решения о будущем мальчика — а мы уверены, что это будет альфа — будут принимать глава дома и Вакатоши.
Хината почувствовал, как кровь отливает от лица.
– Вы хотите сказать, что я не буду иметь права голоса?
– Мы хотим сказать, что образование и социальный статус ребенка требуют определенного подхода, – Мицуко пригубила чай. – Вы — милый юноша, Хината-кун. Но вы — саб-омега. Ваша природа диктует эмоциональность, а не рациональность. Мы позаботимся о том, чтобы у вас было всё необходимое, но не мешайте нам растить преемника.
В комнате стало холодно. Хината чувствовал, как его омежья сущность сжимается от ужаса, но в глубине души проснулся тот самый волейболист, который выходил против трехметрового блока с одной лишь верой в свои силы.
– Нет, – сказал он четко.
Мицуко замерла с чашкой в руках.
– Простите?
– Я сказал — нет, – Хината выпрямился, игнорируя тянущую боль в пояснице. – Я не «гость» и не «инкубатор». Я человек, который научил вашего сына, что сила — это не только мышцы, но и воля. Я приехал сюда, потому что люблю Вакатоши. И потому что этот ребенок — наш, а не «собственность дома». Если вы думаете, что можете запереть меня в золотой клетке и отобрать у меня право быть отцом, то вы плохо знаете Хинату Сёё.
– Вы забываетесь, – голос женщины стал ледяным. – Без нашей поддержки вы — никто. Ваша карьера закончится, как только пресса узнает о вашем статусе. Вы погубите Вакатоши.
– Вакатоши не так легко погубить, мама.
Голос Ушиджимы прозвучал от двери подобно удару гонга. Он вошел в комнату, всё еще в спортивной куртке, принося с собой запах свежего ветра и тот мощный альфа-фон, который мгновенно заполнил пространство, подавляя холодную ауру матери.
Он подошел к Хинате и положил руку ему на плечо. Сёё почувствовал, как дрожь в его теле утихает под этим тяжелым, уверенным касанием.
– Вакатоши, мы обсуждали это, – Мицуко поднялась, сохраняя достоинство. – Твой статус требует...
– Мой статус требует, чтобы рядом со мной был сильный партнер, – отрезал Вакатоши. – И я его нашел. Сёё не будет жить здесь на ваших условиях.
– Ты готов рискнуть всем ради... саб-омеги? – в её голосе прорезалось искреннее недоумение.
– Он не «саб-омега», – Ушиджима посмотрел матери прямо в глаза. – Он — единственный, кто смог сравниться со мной на площадке. И если дом Ушиджима не может принять его как равного, значит, этот дом перестал быть моим.
В гостиной повисла мертвая тишина. Мицуко смотрела на сына так, словно видела его впервые. Она искала в его лице сомнение, страх перед потерей наследства или положения, но видела лишь ту же несокрушимую мощь, которая сделала его Асом.
– Мы уходим, Сёё, – Вакатоши потянул Хинату за собой.
– Куда? – прошептал Хината, когда они вышли на гравийную дорожку сада.
– В мою квартиру в Токио. Она куплена на мои личные контракты. Там нет свитков, нет традиций и нет никого, кто посмеет сказать тебе, что ты «недостаточно хорош».
Хината остановился, заставляя Вакатоши обернуться.
– Вакатоши... ты правда готов? Твоя семья... они же не простят этого.
Ушиджима подошел ближе и взял его лицо в свои ладони. В его глазах, обычно таких непроницаемых, сейчас плескалось целое море чувств.
– Сёё, когда мы были в раздевалке в Сан-Паулу, я почувствовал твой запах. Это был не просто запах течки. Это был озон перед бурей. Ты — буря, Хината. А бурю нельзя запереть в поместье. Я не хочу, чтобы мой ребенок рос в музее. Я хочу, чтобы он рос с человеком, который научит его летать.
Хината уткнулся лбом в его грудь, чувствуя, как слезы облегчения наконец-то прорываются наружу.
– Я так боялся, – всхлипнул он. – Думал, ты выберешь их... потому что так правильно.
– Правильно — это быть там, где мой дом, – Вакатоши поцеловал его в макушку. – А мой дом там, где ты. Даже если ты пахнешь сейчас не волейбольным залом, а детской присыпкой и страхом. Мы справимся.
Через полгода в одной из частных клиник Токио раздался крик. Это был не слабый писк, а требовательный, громкий вопль, от которого, казалось, задрожали стекла.
Вакатоши, который все это время сидел в коридоре, сжимая подлокотники кресла так, что кожа на них лопнула, вскочил. Когда врач вышел к нему, на лице сурового альфы не осталось и следа дисциплины.
– Здоровый мальчик, – улыбнулся доктор. – Доминантный альфа, судя по первым тестам. И, господин Ушиджима... у него ваши глаза. Но характер, кажется, мамин. Он уже попытался укусить медсестру за палец.
Когда Вакатоши вошел в палату, Хината лежал на подушках, бледный и уставший, но с той самой победной искрой в глазах, которую Вакатоши видел после каждого удачного сета. На руках у него лежал крошечный сверток.
– Смотри, Вакатоши, – прошептал Хината, протягивая ему ребенка. – У него твои плечи. Кажется, у нас будет новый Ас.
Ушиджима осторожно взял сына на руки. Малыш, почувствовав запах отца, затих и открыл глаза — темные, внимательные, в которых уже сейчас читалось упрямство Хинаты.
– Его будут звать Шоё, – сказал Вакатоши, глядя на сына. – «Восходящий полет».
В дверях палаты показалась фигура. Это был отец Вакатоши. Он стоял молча, глядя на эту картину — своего могучего сына и маленького рыжего омегу, которые создали свой собственный мир, не спрашивая разрешения.
Старший Ушиджима не вошел внутрь. Он лишь коротко кивнул сыну и положил на столик у входа небольшую коробочку. Позже, когда Хината откроет её, он найдет там старинное украшение из белого золота в форме крыла — символ признания главы дома.
Но сейчас это было неважно.
Хината смотрел, как Вакатоши укачивает их сына, и чувствовал, что никакая гравитация больше не имеет над ним власти. Он был саб-омегой из обычной семьи. Он был папой маленького альфы. Он был любовью величайшего игрока Японии.
И он всё еще был Хинатой Сёё — бетоном, который научился летать, потому что небо принадлежало ему по праву.