← Назад к обзору

Кек

Спектакль окончен, гасите свечи и выносите тело

Субботнее утро в доме номер двенадцать наступило неприлично поздно. Первым признаки жизни подал Макс, чей организм, закалённый сомнительным пойлом и децибелами, требовал либо рассола, либо немедленного продолжения банкета. Лиса, бело-рыжая бестия, преданно лизнула хозяина в нос, отчего тот окончательно осознал: он жив, и это, пожалуй, главная трагедия сегодняшнего дня.

– Лиса, скажи мне как профессионал, – прохрипел Макс, пытаясь нащупать тапочки, – почему вчерашний снеговик кажется мне более удавшимся проектом, чем вся моя карьера рок-звезды?

Собака в ответ лишь вильнула хвостом и побежала к двери, намекая, что физиологические потребности важнее экзистенциальных кризисов.

В тридцатой квартире ситуация была чуть более цивилизованной, но не менее мрачной. Маша, чьи голубые волосы после сна напоминали взорвавшееся облако сахарной ваты, методично заваривала свой неизменный зелёный чай. На её розовом халате красовалось пятно от вчерашнего шоколада — единственное свидетельство того, что она тоже человек.

– Таня, если ты ещё раз подбросишь мяч в потолок, я вызову экзорциста, – мягко, но убедительно произнесла Маша, не оборачиваясь.

– Я просто проверяю реакцию, – отозвалась Таня с дивана. Её жёлтые волосы торчали во все стороны, а в глазах всё ещё горел вчерашний азарт. – Кстати, ты видела, что мы сотворили во дворе? Сосед из сороковой уже полчаса пытается отбить у снеговика голову шваброй. Но мы его так знатно заморозили, что там нужен отбойный молоток.

– Главное, чтобы он не вызвал полицию за «оскорбление чувств верующих в тишину», – Маша поставила чашку на стол. – Где Катя?

– В своей берлоге, – Таня кивнула в сторону закрытой двери. – Сказала, что свет сегодня слишком агрессивный. Она ждёт ночи, как вампир-бюджетник.

В этот момент в дверь тридцатой квартиры трижды постучали — ритмично и тяжело, как в дешёвых триллерах. На пороге стоял Саша. Его лицо выражало крайнюю степень отчуждения от реальности. В руках он держал стопку тетрадей, которые выглядели так, будто их жевали.

– Доброе утро, – Саша прошёл на кухню и сел на стул, не снимая пальто. – Я только что осознал, что один мой ученик сдал сочинение на тему «Как я провёл зиму», и там на три страницы расписано, почему сжигать учебники химии экологичнее, чем их перерабатывать. Маша, дай мне чаю. Или яду. Что под рукой ближе.

– Саш, ты учитель года, – усмехнулась Таня, наконец-то отложив мяч. – Твои дети хотя бы думают об экологии. Могли бы просто сжечь школу.

– Они пытались, – меланхолично ответил Саша. – Но Даня, когда проходил мимо по пути в бассейн, случайно залил их костёр водой из бутылки. Теперь они считают его тайным агентом министерства образования.

Вскоре подтянулись и остальные. Дима зашёл вместе с Даней. Даня, несмотря на свой рост, умудрялся занимать собой всё пространство благодаря ярко-салатовому свитшоту, который светился в полумраке коридора. Дима же выглядел непривычно задумчивым. Он то и дело поправлял очки и поглядывал на дверь Катиной комнаты.

– О, Ромео прибыл, – Макс, зашедший следом с Лисой, бесцеремонно плюхнулся на стул рядом с Сашей. – Димон, ты всю ночь сочинял оду красным волосам или просто пытался понять, почему физика не объясняет притяжение к интровертам?

– Иди к чёрту, Макс, – беззлобно огрызнулся Дима, усаживаясь на край стола. – Я просто не выспался. Снеговик под окном так орал от ударов швабры, что мешал мне думать.

– Он не орал, это был ветер перемен, – Даня бодро запрыгнул на подоконник. – Ребята, у меня идея. Раз уж мы все такие «живые» и «активные», давайте устроим вечер настолок. У меня есть игра, где нужно строить империю, а потом все умирают от чумы. Очень в нашем стиле.

Из комнаты Кати послышался глухой голос:

– Если вы начнёте играть в настолки, я вызову службу по отлову шумных идиотов.

Дверь приоткрылась, и Катя, закутанная в чёрный плед по самые глаза, проскользнула к чайнику. Она выглядела как маленькое привидение, которое случайно забрело на вечеринку к живым.

– Катюш, ну почему ты такая бука? – Таня попыталась приобнять её, но Катя ловко увернулась. – Мы же любя. Можем даже не шуметь. Будем молча кидать кубики и ненавидеть друг друга глазами.

– Это называется «семейный ужин», – вставил Саша. – У меня такие каждые выходные у родителей.

– Давайте лучше пойдём в кино на какой-нибудь ужастик, – предложил Макс. – Там, где все умирают в первые десять минут, а оставшееся время зритель просто смотрит на титры и жалеет о потраченных деньгах.

– Катя не любит фильмы, – напомнил Дима, стараясь, чтобы его голос звучал обыденно. – И в кинотеатрах пахнет старым попкорном и несбывшимися надеждами.

Катя неожиданно остановилась с кружкой в руках и посмотрела на Диму. В её взгляде не было привычного холода, скорее — лёгкое удивление.

– А ты откуда знаешь, чем там пахнет? – спросила она.

– Я... ну... читал где-то, – Дима мгновенно покраснел, а Макс за его спиной издал звук, подозрительно похожий на сдавленное ржание.

– Он там был на свидании в девятом классе, – сдал друга Даня. – Девушка сбежала через пятнадцать минут, потому что Дима начал объяснять ей ляпы в освещении сцены с точки зрения оптики.

– Оптика — это важно! – воскликнул Дима, окончательно теряя самообладание. – Если тень падает не под тем углом, всё погружение в хоррор рушится!

– Димон, единственное, что там рушилось — это твоя личная жизнь, – Макс похлопал его по плечу. – Но ничего, Кате плевать на оптику. Она сама — сплошная теневая зона.

Маша, чувствуя, что обстановка накаляется, выложила на стол шоколад.

– Так, дети, успокоились. Если мы не можем договориться о досуге, значит, будем заниматься общественно полезным трудом. Саша, у тебя есть идеи?

– Есть, – Саша оживился. – Помогите мне проверить тридцать тетрадей по литературе. Тема: «Образ смерти в поэзии серебряного века». Мои ученики превзошли себя. Один написал, что Есенин повесился, потому что у него закончился интернет.

– Я возьму тетради! – вызвалась Таня. – Буду ставить двойки всем, кто пишет без огонька. Смерть должна быть эпичной, а не вот это вот всё.

– А я могу нарисовать на полях гробики, – предложил Даня. – Для эстетики.

– Нет, – Саша сурово нахмурился. – Гробики — это мой эксклюзив. Катя, а ты что скажешь? Поможешь учителю словесности не сойти с ума?

Катя молча взяла одну тетрадь, пролистала её и сухо заметила:

– Здесь написано, что Маяковский застрелился из-за того, что не смог выбрать цвет обоев. Это... логично. Я бы тоже так сделала.

– Вот! – Саша победно поднял палец вверх. – Катя понимает суть бытия.

Вся компания, вопреки первоначальным планам, расположилась в гостиной. Макс лениво перебирал струны гитары, извлекая из неё на удивление меланхоличные звуки. Маша пила чай, Саша диктовал оценки, а Дима, устроившись на полу рядом с Катей, делал вид, что изучает тетрадь, хотя на деле просто наслаждался её близостью.

– Дим, – тихо позвала Катя, не отрываясь от чтения.

– А? – он вздрогнул.

– Ты правда считаешь, что оптика в фильмах важнее сюжета?

Дима замялся. Он поправил очки, которые снова начали сползать на нос.

– Нет. Просто... когда ты видишь ошибку в реальности, это помогает не так сильно бояться того, что происходит на экране. Это как щит. Если монстр неправильно отбрасывает тень, значит, его нет. Значит, он просто плохая картинка.

Катя на мгновение замерла. Она медленно повернула голову к нему.

– А если тени правильные, но монстра всё равно нет? – спросила она так тихо, что услышал только он.

– Тогда это не монстр, – ответил Дима, глядя ей прямо в глаза. – Это просто темнота. А в темноте нет ничего страшного, если у тебя есть фонарик. Или... кто-то, кто не боится темноты так же, как ты.

Катя ничего не ответила, но Дима заметил, как её пальцы чуть крепче сжали край тетради. Для них двоих это было больше, чем длинный диалог.

– Эй, философы! – крикнул Макс, прерывая момент. – Я тут придумал песню. Называется «Ода дохлому снеговику». Слушайте.

Он ударил по струнам, и по квартире разнёсся бодрый, почти панк-роковый мотив.

– Вчера он был героем двора, Сегодня швабра в глаз прилетела! Его душа ушла в облака, А морковка... морковка просто сгнила!

– Макс, это ужасно, – констатировала Маша, прикрывая лицо рукой. – Это оскорбление музыки как вида искусства.

– Зато жизненно! – Даня начал подпрыгивать в такт, едва не сбив вазу. – Саня, поставь ему «пять» за литературу!

– Я поставлю ему диагноз, – проворчал Саша, но в его глазах светилась редкая теплота.

В этот момент в дверь снова постучали. На этот раз это был не стук, а настоящая канонада.

– Открывайте, ироды! – послышался голос соседа из сороковой. – Я знаю, что вы там! Вы мне весь вид из окна испортили своим истуканом! Я полицию вызову!

Все замерли. Макс медленно отложил гитару.

– Так, – прошептал он. – План «Б». Саша, делай лицо учителя, которого довели до нервного срыва. Маша, прячь шоколад, это улика. Даня, лезь под стол, ты слишком яркий, тебя первого заметят.

– Почему я? – возмутился Даня, но под стол всё же полез.

Саша встал, поправил пиджак и, приняв максимально официальный и измождённый вид, открыл дверь.

– Слушаю вас, Аркадий Петрович, – произнёс он голосом человека, который только что похоронил все свои надежды на светлое будущее.

На пороге стоял маленький, багровый от ярости человечек в засаленном халате.

– Соколов! – взвизгнул сосед. – Твои дружки вчера слепили это... это чудовище! У него на груди написано «Я ненавижу радость»! Это пропаганда уныния!

– Аркадий Петрович, – Саша вздохнул, прислонившись к косяку. – Это не пропаганда. Это арт-объект, символизирующий тщетность бытия в условиях крайнего севера. Как педагог, я могу вам сказать, что это развивает у молодёжи критическое мышление.

– Какое мышление?! – сосед задохнулся от возмущения. – У него ведро на голове моё! Спёрли из подъезда!

– Ведро? – из-за спины Саши показался Макс. – Какое ведро? Это был шлем рыцаря печального образа. Мы думали, это дар музею современного искусства от анонимного мецената. Неужели это были вы? Мы так и знали, что в глубине души вы ценитель!

Сосед на секунду лишился дара речи.

– Я... я не меценат! Я хочу своё ведро обратно!

– Оно примёрзло, – подала голос Катя, которая внезапно появилась рядом с Максом. Её бледное лицо и красные волосы в полумраке коридора произвели на соседа неизгладимое впечатление. – Если вы попытаетесь его оторвать, вы нарушите целостность композиции, и дух снеговика будет преследовать вас по ночам. Он будет греметь шваброй в вашем шкафу.

Аркадий Петрович побледнел. Он посмотрел на Катю, потом на улыбающегося Макса, потом на измождённого Сашу.

– Психи... – пробормотал он, пятясь назад. – Весь подъезд — психушка. Я буду жаловаться в ТСЖ!

Дверь закрылась. В квартире на секунду повисла тишина, а затем она взорвалась хохотом. Даже Катя позволила себе короткий, сухой смешок.

– «Дух снеговика», Кать, серьезно? – Таня вылезла из-за дивана, вытирая слёзы от смеха. – Ты его чуть до инфаркта не довела.

– Он заслужил, – Катя вернулась на своё место у окна. – Он мешал мне смотреть на снег.

– Знаете, – сказал Саша, возвращаясь к проверке тетрадей. – Я думаю, этот снеговик должен простоять до весны. Это наш оберег от нормальности.

– И от соседей, – добавил Дима.

Вечер плавно перетёк в ночь. Макс всё-таки допил то, что принёс, и теперь тихо напевал какую-то балладу, Лиса спала у него в ногах. Даня и Таня устроили соревнование по поеданию мандаринов на скорость. Маша уснула прямо в кресле, накрытая пледом, который ей заботливо подоткнул Саша.

Дима и Катя сидели на подоконнике. Снаружи снова повалил снег, скрывая под собой и двор, и несчастного снеговика, и весь остальной мир.

– Дим, – сказала Катя, глядя на отражение их компании в стекле. – Спасибо.

– За что? – удивился он.

– За то, что не спросил, почему я сказала про монстров.

Дима улыбнулся. Он поправил очки и посмотрел на неё — настоящую, беззащитную и в то же время невероятно сильную в своём одиночестве.

– Мы все тут монстры, Кать. Просто мы выбрали жить в одном подвале. Так теплее.

Она не ответила, но впервые за долгое время положила голову ему на плечо. Дима замер, боясь пошевелиться, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В этот момент он понял, что готов терпеть любые выходки Макса, любые депрессии Саши и любые выходки Дани, лишь бы этот момент длился вечно.

В тридцать первой квартире за стеной было тихо. В тридцатой — пахло чаем и шоколадом. Жизнь продолжалась, странная, полная чёрного юмора и нелепых снеговиков, но это была их жизнь. И другой им было не нужно.