Кейн влюбился в келоминека:3
Золотая клетка и танец забытых кошмаров
В Цифровом Цирке понятие «личное пространство» всегда было такой же фикцией, как и выход из него. Но сегодня Кейн превзошел сам себя в стремлении к «безопасности» своего фаворита. Посреди главной арены, прямо под ослепительными лучами виртуальных софитов, материализовалась она — колоссальная клетка из чистого, сверкающего золота. Прутья её были завиты в причудливые узоры, напоминающие сплетения лисьих хвостов и шахматных фигур.
Внутри этой роскошной тюрьмы метался Королёр. Его деревянное тело, вновь обретшее свою угловатую форму, двигалось с неестественной, лихорадочной силой. Он не просто ходил — он бросался на прутья, словно дикая птица, пойманная в силки. Грохот от ударов его шахматного основания о золотой пол разносился по всему куполу, заглушая даже фоновую цирковую музыку.
– Выпусти! Выпусти меня, безумная челюсть! – вопил Королёр, и его голос срывался на свистящий хрип.
Он схватился за прутья обеими руками и начал трясти их с такой яростью, что золотая конструкция угрожающе зашаталась. Металл жалобно заскрипел, а в местах соединений посыпались искры битых пикселей. Казалось, еще секунда — и клетка лопнет, не выдержав напора этого концентрированного отчаяния.
Кейн, парящий снаружи в паре дюймов от лица Королёра, наблюдал за этой сценой с выражением бесконечного, почти болезненного умиления. Его глаза-яблоки медленно вращались в разные стороны, а руки были сложены на груди в жесте крайнего восторга.
– О, мой дорогой, мой строптивый монарх! – Кейн прижал ладонь к тому месту, где у обычных людей находится сердце. – Ты только посмотри на себя! В этом гневе ты просто... ты искришься! Твоя текстура становится такой яркой, когда ты сопротивляешься. Это же настоящее искусство!
– Почему ты так жесток?! – Королёр замер, тяжело дыша и вцепившись в прутья так, что дерево его пальцев начало трещать. – Зачем тебе это? Я же прошу тебя, я умоляю... Оставь меня в покое! Я больше не могу! Я уже по-настоящему рассеюсь! Ты слышишь?! Мой код нестабилен! Я просто исчезну в пустоте, превращусь в шум, лишь бы не видеть твою оскаленную морду!
Кейн издал тихий, покровительственный смешок и подлетел еще ближе, так что его огромные зубы почти коснулись золотых прутьев.
– Ну да, конечно! – Конферансье игриво погрозил пальцем. – Я уже вижу, как ты пытаешься меня запудрить, мой хитрец. «Рассеюсь», «исчезну»... Какой драматизм! Какая подача! Но увы, Королёр... У тебя это не сработает. Я знаю твой код лучше, чем ты сам. Я прописал тебе такую жажду жизни, которую не задушишь никакой депрессией.
Кейн выдержал паузу, и его взгляд внезапно стал холодным, собственническим, лишенным всякой эксцентричности.
– Ты навеки мой, Королёр. Мо-о-о-ой! – Его голос на мгновение превратился в низкий гул, от которого завибрировал воздух. – И никакая пустота тебя у меня не заберет. Смирись с этим. Ты — жемчужина моей коллекции, и эта клетка — лишь оправа, достойная твоего величия.
Королёр медленно опустился на пол клетки, осознав всю тщетность своих попыток. Его плечи поникли, но в глазах-шариках всё еще горел огонь тихой, ядовитой агрессии. Он не сдался — он просто затаился, как раненый зверь, ожидающий момента для последнего укуса.
– Я ненавижу тебя, – прошептал он, глядя в пустоту между прутьями.
– И это тоже форма страсти! – радостно воскликнул Кейн, снова возвращаясь в свое обычное, придурковатое состояние. – Я принимаю твою ненависть как дар!
Тем временем на другом конце арены хаос перешел в новую, биологически невозможную фазу. Малыш Барбоскин, который еще недавно вдохновенно отбивал чечётку с Джексом и Балди, внезапно замер. Его взгляд остекленел, а нос смешно сморщился.
Рагата, которая всё это время пыталась сохранять остатки здравого смысла, совершила роковую ошибку — она решила подойти к Малышу, чтобы проверить, не завис ли он.
– Малыш? Ты в порядке? – осторожно спросила она, протягивая тряпичную руку.
Вместо ответа Малыш издал странный, горловой звук и, прежде чем Рагата успела среагировать, резко подался вперед и укусил её за запястье.
– Ай! – вскрикнула Рагата, отпрыгивая. – Ты что творишь, мелкий?! Ты же собака, а не... не знаю кто!
Но возмущение её быстро сменилось ужасом. Место укуса на её руке начало светиться мягким фиолетовым светом. Ткань её платья пошла волнами, а пуговичный глаз начал нервно дергаться. Из этой световой аномалии, прямо из воздуха, с тихим хлопком вывалилось нечто сиреневое, пушистое и четырехрукое.
Это был Лунтик. Он сидел на полу, моргая огромными, добрыми и совершенно лишенными мысли глазами.
– Я родился! – торжественно провозгласил пришелец, оглядываясь по сторонам.
Джекс, стоявший неподалеку, присвистнул.
– Ну вот, теперь у нас полный набор. Математик-кот, пес-чечёточник и фиолетовый пельмень из космоса. Кейн, ты расширяешь штат без предупреждения?
Лунтик поднялся на свои толстые лапки, подошел к Балди и, склонив голову, произнес с пугающей интонацией:
– Апи сая пр пр?!
Балди, чей танец на мгновение замедлился, расплылся в еще более широкой улыбке. Он ударил линейкой по ладони и хором с Малышом Барбоскиным ответил:
– Пр пр! Апи сая!
Помни, наблюдавшая за этим из своего угла, вцепилась в шапку с такой силой, что бубенчики жалобно звякнули. Она чувствовала, как её рассудок медленно, но верно покидает чат.
– Да откуда эти черти берутся?! – завыла она, сползая по стене. – Почему их становится всё больше? Кейн, останови это! Это же просто кошмар! Они множатся делением!
Но никто её не слушал. Лунтик, словно по команде, встал в ряд с Джексом, Балди и Малышом. Вся эта разношерстная компания синхронно выставила ноги вперед.
– И-и-и... начали! – скомандовал Джекс.
И они начали. Чечётка, которую они исполняли раньше, теперь показалась медленным вальсом по сравнению с тем, что развернулось сейчас. Они двигались с такой скоростью, что их конечности превратились в сплошное цветное пятно. Плитка пола под их ногами начала дымиться.
– Апи сая! Сая таму! Пр пр! – выкрикивали они в унисон, создавая жуткую, ритмичную какофонию.
Они начали перемещаться по арене, и их целью стала Помни. Танцующий круг медленно, но неотвратимо сжимался вокруг маленького шута. Джекс подмигивал ей, Балди размахивал линейкой над её головой, а Лунтик и Малыш Барбоскин синхронно подпрыгивали, создавая вибрацию, от которой у Помни зубы стучали друг о друга.
– Нет, нет, нет! – Помни закрыла глаза, пытаясь отгородиться от этого безумного вихря. – Это не по-настоящему. Это просто плохой код. Это просто баг...
– Это не баг, Помни, это фича! – донесся сквозь грохот чечётки голос Джекса. – Танцуй с нами, или мы затанцуем тебя до смерти! Апи сая!
Рагата, укушенная и совершенно деморализованная, просто легла на пол прямо там, где стояла. Ей было уже всё равно. Она смотрела в высокий купол цирка, где летали нарисованные птицы, и в её воображении рисовались картины далекого, недостижимого отпуска.
«Тихий океан... – думала она, закрывая глаз. – Никаких говорящих челюстей. Никаких девятихвостых лисов. Никаких учителей математики. Только шум волн и полное отсутствие обновлений. Я бы просто лежала на песке и ждала, пока мои батарейки окончательно сядут. Кейн, если ты меня слышишь... просто удали меня. Отправь в корзину. Это будет лучший подарок на Рождество, которого здесь никогда не бывает».
А в золотой клетке Королёр продолжал свою молчаливую войну. Он смотрел на танцующий круг, на плачущую Помни, на блаженного Кейна и на пустую оболочку лиса Келоменакие, который теперь просто сидел у подножия клетки, виляя хвостами в такт чечётке.
– Ты думаешь, ты победил? – негромко спросил Королёр, обращаясь к Кейну.
Конферансье, отвлекшись от дирижирования ансамблем «Апи сая», наклонил голову.
– Победил? О чем ты, мой дорогой? В Цирке нет победителей, есть только довольные зрители!
– Ты создал ад, – Королёр коснулся прутьев клетки, и на этот раз он не пытался их сломать. – Ты окружил себя монстрами, потому что боишься одиночества. Ты запер меня, потому что боишься, что без моей ненависти ты вообще перестанешь существовать.
Кейн на мгновение замер. Его глаза-яблоки перестали вращаться, застыв в одной точке. Тишина, внезапно возникшая в его сознании, была прервана очередным громким «Пр пр!» от Лунтика.
– Одиночество? – Кейн рассмеялся, и в этом смехе послышались помехи. – Как я могу быть одинок, когда у меня есть вы все? Когда у меня есть ТЫ?
Он взмахнул тростью, и золотая клетка начала медленно подниматься к самому куполу, унося Королёра в высь, подальше от танцующих внизу безумцев.
– Наслаждайся видом, Королёр! Оттуда лучше видно, как прекрасен наш новый мир!
Королёр прижался лицом к прутьям, глядя вниз. Там, на арене, Помни окончательно сдалась и начала совершать какие-то дерганые движения, похожие на танец отчаяния. Джекс торжествующе хохотал, Балди выбивал искры из пола, а Малыш и Лунтик кружились в бесконечном «апи сая».
– Апи сая... – прошептал Королёр, и в его голосе прозвучала жуткая, надломленная нотка. – Пр пр...
Он поднял голову к нарисованным звездам. Его агрессия никуда не ушла, но она трансформировалась в нечто иное — в холодное, расчетливое безумие. Он понял, что Кейн прав. Он навеки здесь. И если этот мир хочет танцевать чечётку на костях здравого смысла, то он, Королёр, станет тем, кто задаст этому танцу самый зловещий ритм.
– Кейн! – крикнул он вниз, и его голос перекрыл шум чечётки. – Завтра я хочу, чтобы клетка была из платины! И добавь в мой рацион больше красного кода! Раз уж я твой фаворит, я буду самым дорогим твоим кошмаром!
Кейн внизу зашелся в восторженном крике, подбрасывая свой цилиндр в воздух.
– Вот это настрой! Вот это мой Королёр! Апи сая всем! За счет заведения!
Танцевальный круг сомкнулся вокруг Помни окончательно. Она больше не кричала. Она просто смотрела перед собой пустым взглядом, пока её ноги против воли начинали выстукивать ритм: *цок-цок, цок-цок*.
Рагата на полу закрыла глаза окончательно. Ей снился берег моря, где вместо песка были мягкие лисьи хвосты, а вместо солнца — огромный, добрый и совершенно молчаливый глаз. Это был лучший отпуск, который она могла себе представить в этом цифровом аду.
А над цирком продолжал звучать хор голосов, сливающийся в единую, лишенную смысла симфонию:
– Апи сая! Сая таму! Пр пр! Ух ты, пух ты!
Золотая клетка сияла под куполом, Королёр сжимал прутья, а Кейн, паря в центре этого безумия, чувствовал себя самым счастливым богом в самой поломанной вселенной. Шоу продолжалось, и конца ему не было видно, ведь в Цифровом Цирке даже смерть была лишь поводом для новой, еще более быстрой чечётки.