Хаят заставляет свою дочку объесться
Предел прочности сине-розового шелка
Хаят тяжело дышала, глядя на то, что она сотворила. Кухня, обычно такая чистая и тихая, превратилась в алтарь чревоугодия. Повсюду были крошки, капли липкого розового сиропа и пустые упаковки. Но в центре всего этого великолепия находилась Мирабель. Девочка больше не напоминала того маленького, хрупкого ребенка, которого Хаят усадила в кресло час назад. Теперь это было нечто иное — живой, дышащий монумент бесконечному расширению.
Её маленькое сине-розовое платье, которое раньше колыхалось при каждом движении, теперь стало второй кожей. Ткань натянулась настолько сильно, что сквозь неё просвечивал глубокий, налитый розовым цветом живот. Швы на плечах трещали при каждом вдохе, а короткие рукава впивались в пухлые, похожие на перетянутые нитками окорока ручки.
– Тебе тесно, моя сладкая? – прошептала Хаят, чувствуя, как кончики её пальцев немеют от странного, лихорадочного предвкушения. – Мама видит, как тебе тесно. Но это еще не конец. Мы только начали заполнять тебя.
Она потянулась к холодильнику и достала еще две огромные бутылки взбитых сливок и банку густой шоколадной пасты. Её движения были резкими, почти дергаными. Застенчивая Хаят, которая боялась поднять глаза на кассира в магазине, сейчас чувствовала себя хозяйкой положения, архитектором этой новой, необъятной формы.
– Открой ротик, Мирабель. Еще немного сахара для моей большой девочки, – Хаят приставила носик баллончика к губам дочери и нажала на клапан.
Белое облако жирных сливок мгновенно заполнило рот малышки. Мирабель рефлекторно сглотнула, и Хаят увидела, как горло девочки расширилось, пропуская очередную порцию калорий. С каждым глотком живот Мирабель, и без того огромный, казался еще более напряженным. Он больше не помещался между подлокотниками детского кресла, он начал буквально переливаться через край столика, мягко и неумолимо давя на пластик.
– Ох, посмотри на это... – Хаят опустилась на колени, не в силах оторвать взгляд от того, как ткань платья на животе начала белеть от невероятного натяжения. – Оно сейчас порвется, Мирабель. Ты становишься слишком большой для своей одежды.
Раздался тонкий, жалобный звук — это лопнула первая нитка в боковом шве. Хаят вздрогнула, и по её телу пробежала волна жара. Она схватила ложку и начала зачерпывать шоколадную пасту, отправляя одну густую порцию за другой в рот дочери. Мирабель уже почти не двигалась, её глазки-пуговки были полуприкрыты от тяжести и сытости, но она послушно глотала, становясь всё шире и шире.
– Ты такая круглая, такая гладкая, – бормотала Хаят, поглаживая бока дочери, которые теперь ощущались как твердые, перекачанные воздухом мячи. – Ты чувствуешь, как всё это внутри тебя? Как оно распирает тебя изнутри?
Хаят взяла со стола оставшиеся зефирки. Они казались крошечными на фоне раздутого личика Мирабель. Она начала вдавливать их в шоколадную массу, которую девочка еще не успела проглотить.
– Ешь, моя сфера. Ешь до самого края.
Внезапно раздался громкий треск. Центральный шов на лифе платья не выдержал. Пуговицы, маленькие и декоративные, с негромким хлопком отлетели в разные стороны, одна из них ударилась о кафельный пол и покатилась под стол. Ткань разошлась, обнажая круглый, блестящий от пота и натяжения животик, который мгновенно выпятился вперед, освободившись от оков.
Хаят ахнула, прикрыв рот ладонью. Её сердце колотилось где-то в горле. Вид этого внезапного освобождения плоти был настолько мощным, что она на мгновение замерла.
– Мама... – Мирабель издала тихий, протяжный стон, который больше походил на глубокий вздох переполненного сосуда.
– Всё хорошо, маленькая. Это просто твоя старая кожа стала тебе мала, – Хаят протянула руку и коснулась обнаженной кожи на животе дочери. Она была горячей, натянутой до предела, словно барабан. – Ты хочешь еще? Я знаю, что хочешь. В тебе еще есть место для капельки газировки.
Она схватила остатки трехлитровой бутылки. Жидкость внутри зашипела, пузырьки газа были готовы совершить финальный рывок. Хаят осторожно влила остатки сладкого напитка в рот Мирабель. Она видела, как с каждым глотком живот девочки совершает едва заметные толчки, расширяясь еще на миллиметры, захватывая всё больше пространства.
Кресло под Мирабель жалобно скрипнуло. Пластик, рассчитанный на обычного ребенка, прогибался под весом этой новой, сахарной массы. Хаят чувствовала, как её собственное возбуждение достигает пика. Она видела в этом не просто кормление, а трансформацию, освобождение от физических границ.
– Ты будешь самой большой девочкой в мире, – Хаят прижалась лбом к плечу дочери, которое теперь было вдвое шире прежнего. – Мы купим тебе новые платья, огромные платья, и мы снова их порвем.
Она взяла последнюю каплю шоколада на палец и провела по губам Мирабель. Девочка была полностью неподвижна, её дыхание было тяжелым и ритмичным, а огромный живот медленно поднимался и опускался, занимая почти всё пространство между ней и краем стола.
Хаят поднялась с колен, её фиолетовая футболка была слегка запятнана сливками, но она этого не замечала. Она смотрела на свое творение с обожанием и гордостью. Застенчивая девушка исчезла, оставив место женщине, которая нашла свою истинную страсть в этом бесконечном, сладком расширении.
– Отдыхай, моя круглая принцесса, – прошептала она, целуя Мирабель в пухлую щеку. – Завтра мы попробуем пончики с кремом. Я куплю целую коробку. Нет, три коробки.
Мирабель лишь тихо икнула в ответ, и этот звук стал для Хаят лучшей музыкой. Она знала, что этот путь только начался, и каждый новый день будет приносить еще больше объема, еще больше тяжести и еще больше этого восхитительного, раздутого восторга.