Хихихт
Стеклянная клетка для сломленной птицы
Сеул за окном продолжал сиять, равнодушный к чужой агонии. В этом городе, где каждый миллиметр кожи должен был быть безупречным, Чон Чонгук медленно превращался в живой труп, спрятанный за маской из дорогого консилера и фальшивых улыбок. Его жизнь превратилась в замкнутый круг из боли, которая начиналась с рассветом и не заканчивалась с закатом.
Утро теперь пахло не кофе и свежестью, а терпким одеколоном Тэхёна и запахом собственного страха.
Тэхён изменился. Та мягкость и нежность, которую он проявлял вначале, сменились ядовитой горечью и холодным презрением. Он видел, как Чонгук смотрит на Джина — с этой нелепой, рабской преданностью, с мольбой о крохах внимания — и это сводило Тэхёна с ума. Его любовь к Чонгуку превратилась в уродливое желание подчинить, сломать ту часть младшего омеги, которая всё еще тянулась к другому.
– Ты выглядишь жалко, Чонгук-а, – Тэхён стоял над ним, пока Чонгук пытался подняться с кровати после очередной бессонной ночи. – Ты хоть понимаешь, насколько ты неблагодарен?
– Тэ, я не понимаю... – прохрипел Чонгук, прикрывая глаза от яркого света, бьющего из окна. – Что я сделал не так?
– Что ты сделал? – Тэхён резко схватил его за подбородок, заставляя смотреть на себя. – Я отдаю тебе всё своё время, я вдохновляюсь тобой, я готов был сделать тебя своим единственным шедевром. А ты? Ты продолжаешь заглядывать в рот Сокджину, как побитая собака. Ты не ценишь того, что имеешь. Ты просто красивая оболочка без капли мозгов.
– Это не правда, – слезы обожгли щеки Чонгука. – Я люблю тебя, Тэ. Но Хён...
– Не смей произносить его имя при мне! – выкрикнул Тэхён, толкая его обратно на подушки. – Раз ты так жаждешь боли и внимания, я дам тебе его. Но ты будешь знать, кому на самом деле принадлежишь.
Утренние часы превратились в пытку. Тэхён не был грубым в привычном смысле — он был методичным. Его руки, руки художника, теперь не ласкали, а клеймили. Он брал Чонгука с какой-то яростной отрешенностью, игнорируя тихие всхлипы и мольбы остановиться. Для Тэхёна это был способ вытравить Джина из каждой клетки тела Чонгука, заменить его собой, оставить свои следы там, где раньше был лишь страх.
– Ты мой, – шептал Тэхён, впиваясь зубами в плечо омеги. – Ты мой проект, моя собственность. И если ты еще раз посмотришь на него так, будто он твой мир, я уничтожу всё, что в тебе осталось.
Когда Тэхён уходил, Чонгук оставался лежать на скомканных простынях, не в силах даже пошевелить пальцем. Его тело, когда-то сильное и энергичное, теперь казалось чужим, тяжелым грузом, который он был вынужден таскать за собой. Он смотрел на свои руки — на них расцветали синяки, которые приходилось прятать под длинными рукавами даже в самую жару.
Но самое страшное наступало вечером.
Когда сумерки опускались на город, приходил Сокджин. Его визиты были лишены даже той извращенной страсти, которая была у Тэхёна. Для Джина Чонгук стал инструментом мести. Джин знал, что Тэхён бывает здесь по утрам. Он чувствовал запах соперника на коже Чонгука, и это заставляло его действовать с еще большей жестокостью.
– Опять пахнешь им, – Джин брезгливо поморщился, заходя в спальню. – Ты совсем не умеешь хранить верность, малыш. Хотя, о какой верности может идти речь, когда ты — просто пустое место между нами?
– Хён, пожалуйста, мне так больно, – Чонгук свернулся калачиком, пытаясь защититься. – У меня всё тело болит, я не могу...
– Ты будешь делать то, что я скажу, – Сокджин грубо перевернул его на спину. – Ты думаешь, Тэхён любит тебя? Нет, он просто использует тебя, чтобы не смотреть на меня. А я использую тебя, чтобы наказать его. Ты — всего лишь поле битвы.
Вечернее насилие было холодным, как арктический лед. Джин не смотрел Чонгуку в глаза. Он смотрел сквозь него, представляя на его месте Тэхёна, или, возможно, наказывая в лице Чонгука самого себя за невозможность получить желаемое. Чонгук перестал сопротивляться. Он просто лежал, глядя в одну точку на потолке, пока его тело сотрясали толчки, а сознание медленно уплывало в спасительную темноту.
– Ты неблагодарное создание, Чонгук, – повторял Джин, одеваясь после всего. – Мы дали тебе всё: славу, деньги, внимание. А ты даже не можешь удовлетворить наши потребности без этих вечных слез. Ты портишь свою красоту, а это единственное, что в тебе есть ценного.
Так проходили недели. Глянец продолжал печатать их фотографии. «Троица Совершенства» сияла на приемах. На публике Тэхён нежно обнимал Чонгука за плечи, а Джин поправлял ему волосы, нашептывая на ухо комплименты, от которых у Чонгука кровь стыла в жилах. Камеры ловили эти моменты, и фанаты рыдали от восторга, не видя, что под дорогими тканями кожа младшего омеги превратилась в карту из гематом и шрамов.
Чонгук перестал есть. Он почти не спал. Его взгляд стал тусклым, а движения — замедленными, как у марионетки, у которой подрезали нити.
В один из вечеров, когда Джин уже ушел, а Тэхён еще не пришел, Чонгук лежал на полу в гостиной. Он не мог доползти до кровати — ноги просто отказались служить. Он смотрел на свои отражения в многочисленных зеркалах квартиры. Красивый. Всё еще болезненно красивый. Но внутри него не осталось ничего, кроме пепла.
Раздался щелчок замка. Это был Тэхён. Он пришел раньше обычного.
– Вставай, Чонгук, – Тэхён пнул его ногой в бок, несильно, но достаточно, чтобы Чонгук вскрикнул от боли. – У нас через час встреча с продюсерами. Ты не можешь валяться здесь в таком виде.
– Я не могу, Тэ... – прошептал Чонгук, не поднимая головы. – Пожалуйста, оставь меня. Я просто хочу поспать.
– Поспать? – Тэхён присел на корточки, хватая его за волосы и заставляя поднять лицо. – Ты совсем обнаглел? Джин-хён сказал, что ты вчера вел себя как бревно. Ты расстраиваешь его, ты расстраиваешь меня. Ты хоть понимаешь, сколько усилий мы тратим, чтобы поддерживать твой имидж?
– Мой имидж? – Чонгук вдруг истерически рассмеялся, и этот звук был похож на хруст битого стекла. – Вы уничтожили меня. Вы оба. Вы говорите о любви, но вы просто насилуете меня по очереди, потому что боитесь признаться друг другу в своих чувствах. Я для вас — мусорное ведро для ваших эмоций!
Удар пришелся по лицу, отбрасывая голову Чонгука в сторону. Тэхён тяжело дышал, его глаза горели безумным огнем.
– Заткнись. Ты ничего не понимаешь. Ты должен быть благодарен за то, что мы вообще смотрим на тебя. Ты — ничто без нас.
Тэхён навис над ним, и Чонгук понял, что утренний ритуал начался раньше времени. Он закрыл глаза, чувствуя, как одежда рвется под сильными пальцами. Он больше не просил. Он больше не плакал. Он просто перестал существовать в этом теле.
Через два часа они сидели в машине. Тэхён вел, его лицо было спокойным и сосредоточенным, словно ничего не произошло. На заднем сиденье сидел Сокджин, который листал сценарий нового клипа. Чонгук сидел между ними, зажатый двумя телами, которые были его персональным адом.
– Чонгук-а, поправь макияж, – бросил Джин, не глядя на него. – У тебя под глазами синева проступает.
– Да, Хён, – ответил Чонгук. Голос его был плоским и безжизненным.
– И улыбайся больше, – добавил Тэхён, бросив взгляд в зеркало заднего вида. – Продюсеры любят твою улыбку. Не расстраивай нас сегодня.
– Я постараюсь, – прошептал младший.
Они вышли из машины под прицелы десятков камер. Вспышки ослепляли, фанаты кричали их имена. Джин приобнял Чонгука за талию, притягивая к себе, а Тэхён шел с другого бока, ласково касаясь его локтя. В этот момент они выглядели как воплощение божественной гармонии.
– Посмотрите на них! – кричали в толпе. – Они такие идеальные! Они так любят друг друга!
Чонгук чувствовал, как рука Джина на его талии сжимается чуть сильнее, напоминая о вечернем «наказании», а пальцы Тэхёна на локте впиваются в свежий синяк. Он растянул губы в безупречной улыбке, которую от него требовали.
Внутри него кричала пустота. Он смотрел на Джина — своего бога, ставшего мучителем. Он смотрел на Тэхёна — свою мечту, ставшую кошмаром. И он понимал, что этот треугольник никогда не разомкнется. Красота действительно спасла мир, но она решила принести его, Чонгука, в жертву на своем алтаре.
– Ты молодец, малыш, – прошептал Джин ему на ухо, когда они позировали для группового фото. – Вечером я буду чуть нежнее, если продолжишь в том же духе.
– А завтра утром я принесу тебе цветы, – добавил Тэхён с другой стороны, целуя его в висок для камер. – Если будешь послушным.
Чонгук кивнул, продолжая улыбаться в объективы. Он знал, что цветы будут пахнуть смертью, а нежность будет приправлена новой порцией боли. Но в мире, где красота решает всё, у него не было другого выбора, кроме как быть самым красивым экспонатом в этой галерее разбитых душ.
Когда вечер подошел к концу и они вернулись в квартиру, тишина снова стала осязаемой. Чонгук стоял в центре гостиной, глядя, как Джин снимает пиджак, а Тэхён наливает вино.
– Ну что, – Джин повернулся к нему, и в его глазах снова зажегся тот холодный, расчетливый огонек. – Чья очередь сегодня первой учить тебя благодарности?
Тэхён поставил бокал и подошел к Чонгуку сзади, кладя руки ему на плечи.
– Я думаю, сегодня мы не будем делиться, Хён. Он был слишком хорош на публике. Давай насладимся его обществом вместе.
Чонгук почувствовал, как колени подгибаются. Он не мог двигаться, не мог бежать. Он был заперт в этом совершенном, глянцевом аду, где два человека, которых он любил больше жизни, методично уничтожали его день за днем.
– Пожалуйста... – это было последнее, что он смог произнести, прежде чем его повалили на ковер.
– Тише, Чонгук-а, – прошептал Джин, накрывая его губы своими. – Красота требует жертв. И ты — наша самая лучшая жертва.
Сеул сиял за окном. Неоновые огни отражались в стеклах небоскребов, создавая иллюзию праздника. А в одной из самых дорогих квартир города три самых красивых омеги продолжали свой страшный танец, где любовь давно сгорела, оставив после себя лишь шелковые шипы и бесконечную, ослепительную боль. Чонгук закрыл глаза, надеясь, что в этот раз темнота заберет его навсегда, но он знал — завтра они снова заставят его проснуться, наденут на него маску совершенства и заставят улыбаться миру, который никогда не узнает правды.