← Назад к обзору

Хотел одно получил два

Роппонги: Правила трёх

Жизнь Такемичи Ханагаки всегда напоминала американские горки, которые неслись в бездну без тормозов, но он никак не ожидал, что конечной остановкой станет роскошный пентхаус в районе Роппонги, где по утрам пахнет свежесваренным кофе и дорогим одеколоном. Статус «общего сокровища» братьев Хайтани оказался не метафорой, а суровой реальностью, к которой прилагались завтраки в постель, тотальный контроль и полное отсутствие личного пространства.

Быт с Раном и Риндо напоминал странный танец. Такемичи, привыкший к хаосу в своей маленькой квартирке, поначалу чувствовал себя в их стерильно чистом и вызывающе дорогом жилище как музейный экспонат.

– Ханагаки-кун, почему ты снова пытаешься помыть посуду? – Ран, облачённый в шёлковый халат с вышивкой, мягко перехватил его руку у раковины. – У нас для этого есть специальная машина. А у тебя есть мы. Твои руки созданы для того, чтобы я их целовал, а не для моющего средства.

– Но Ран-кун, мне неловко просто сидеть без дела! – запротестовал Такемичи, краснея. – Вы и так всё делаете сами.

– Мы не делаем «всё», – раздался голос Риндо из гостиной. Младший Хайтани сидел на диване, обложившись ноутбуками и какими-то отчётами. – Ты делаешь самое главное – не даёшь нам перегрызть друг другу глотки. Так что иди сюда и сядь рядом. Мне нужно передохнуть.

Такемичи послушно поплёлся в гостиную. Стоило ему сесть, как Риндо тут же положил голову ему на колени, закрывая глаза. Спустя секунду с другой стороны притёрся Ран, обнимая Такемичи за талию и утыкаясь носом в шею. Это стало их ежедневным ритуалом: «подзарядка от Такемичи».

Однако идиллия в стенах квартиры была лишь частью новой жизни. Настоящее испытание началось, когда об их союзе узнал остальной криминальный мир Токио.

Первым, как ни странно, узнал Чифую. Он зашёл к Такемичи домой, чтобы обсудить новую главу манги, но вместо друга обнаружил на пороге Риндо Хайтани в домашних тапочках.

– Э-э... я, кажется, ошибся дверью, – пробормотал Мацуно, пятясь к лестнице.

– Нет, не ошибся, – Риндо равнодушно оглядел его. – Ханагаки сейчас занят. Мы выбираем ему новый гардероб. Зайди через год.

– Что значит «мы»?! – выкрикнул Чифую, когда из глубины квартиры донёсся голос Рана: «Такемичи-кун, примерь этот нежно-голубой джемпер, он под цвет твоих глаз!».

Спустя час Чифую сидел в кафе с Казуторой, округлив глаза до размеров блюдец.

– Они его... усыновили? – недоверчиво спросил Казутора.

– Хуже, – прошептал Чифую. – Они его делят. Вернее, не делят. Они втроём! Хайтани и наш Такемичи! Ты представляешь, какой это сюрреализм? Это же как если бы кролика поселили в клетку к двум питонам, а они вместо того, чтобы его съесть, начали вязать ему свитера!

Новость разлетелась по Токио быстрее, чем известие о роспуске «Тосвы». Когда Майки услышал об этом, он лишь задумчиво прожевал тайяки и сказал:

– Ну, по крайней мере, теперь Такемичи под надёжной защитой. Если Хайтани его обидят, я сломаю им не только ноги, но и их дурацкие причёски.

Сами братья относились к общественному мнению с присущим им высокомерием. Для них не существовало никого, кроме их маленького «трио». Их свободное время теперь выглядело иначе. Вместо того чтобы просиживать ночи в подпольных клубах или устраивать драки ради развлечения, Хайтани увлеклись «обустройством гнезда».

– Рин-рин, посмотри на это, – Ран указал на витрину элитного мебельного бутика. – Огромная кровать. Королевский размер. Нам троим будет тесно на старой.

– Согласен, – кивнул Риндо, поправляя очки. – И нужно купить те шторы, которые понравились Такемичи. Хотя они ужасного цвета, но он так мило улыбался, когда их увидел.

Такемичи, стоявший между ними, только вздыхал. Его мнение учитывалось, но иногда в такой гипертрофированной форме, что становилось страшно.

– Ребята, нам не нужны шторы за сто тысяч иен! – пытался спорить он.

– Ханагаки-кун, – Ран приобнял его за плечи, – ты всё ещё не понял? Всё, чего касается твой взгляд, должно принадлежать тебе. А так как ты принадлежишь нам, это наш долг – окружить тебя роскошью.

Их свидания были отдельным видом искусства. Обычно они шли в какой-нибудь тихий ресторан, где Хайтани выкупали все соседние столики, чтобы никто не смел смотреть на их сокровище.

– Такемичи, попробуй это, – Риндо протянул ему кусочек нежнейшего десерта на вилке.

– Нет, сначала вот это, – Ран поднёс к его губам ложечку с муссом.

– Я могу есть сам! – Такемичи чувствовал себя пятилетним ребёнком.

– Мы знаем, – хором ответили братья, но приборы не убрали.

В такие моменты Такемичи понимал, что за их заботой скрывается глубокая, почти фанатичная привязанность. Они оба были одиночками по натуре, привыкшими доверять только друг другу. Появление в их жизни кого-то настолько чистого и искреннего, как Такемичи, перевернуло их мир. Они не просто любили его – они оберегали его от той грязи, в которой варились сами годами.

Иногда, конечно, случались и конфликты. Братья Хайтани всё ещё оставались братьями Хайтани.

– Риндо, я сказал, что сегодня он идёт со мной на выставку! – Ран раздражённо постукивал пальцами по столу.

– А я сказал, что мы обещали сходить в зал игровых автоматов. Ему нужно расслабиться, а не смотреть на твои мазню на холстах, – огрызался младший.

Такемичи в такие моменты просто вставал между ними.

– Так, хватит. Мы пойдём сначала на выставку на час, а потом в автоматы. И если вы не перестанете спорить, я уйду ночевать к маме.

В комнате воцарялась гробовая тишина. Угроза «уйти к маме» действовала на грозных королей Роппонги как ушат ледяной воды. Они тут же становились шёлковыми.

– Конечно, милый, как скажешь, – Ран лучезарно улыбался.

– Извини, – бурчал Риндо, отводя взгляд.

Однажды вечером, когда они втроём сидели на балконе своего пентхауса, глядя на огни ночного города, Такемичи решился спросить о том, что его давно мучило.

– Почему я? – тихо спросил он. – В Токио полно людей... более подходящих вам. Красивых, сильных, из вашего круга.

Ран, который в этот момент перебирал светлые пряди волос Такемичи, замер. Риндо, сидевший на полу у их ног, поднял голову.

– Сильных людей много, Такемичи, – начал Ран непривычно серьёзным тоном. – Но почти все они пустые внутри. В тот день, на битве с «Поднебесьем», мы увидели не просто парня, который не умеет драться. Мы увидели человека, у которого внутри горит солнце.

– Ты не отступал, даже когда было больно, – добавил Риндо. – Мы всю жизнь ломали людей. Физически, морально. Это было наше ремесло. А ты... ты единственный, кого нам захотелось не сломать, а сохранить.

– Ты наш якорь, – подытожил Ран, притягивая Такемичи ближе к себе. – С тобой мы чувствуем себя не просто монстрами из Роппонги, а кем-то... живым.

Такемичи почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Он обнял Рана за шею, а другую руку положил на плечо Риндо.

– Вы тоже не монстры, – прошептал он. – Вы просто... очень шумные и вредные братья.

Ран негромко рассмеялся, и этот звук был полон искреннего тепла.

– Ну, за «шумных» мы ещё отыграемся, – подмигнул он брату.

Их жизнь не стала проще. Проблемы с бандами, косые взгляды бывших соратников и вечная делёжка внимания никуда не делись. Но каждый раз, когда Такемичи просыпался утром и видел рядом две знакомые макушки – одну с заплетёнными косичками (которые Ран иногда забывал расплести на ночь), а другую с растрёпанными двухцветными волосами, – он понимал, что эта странная, неправильная и безумная любовь – самое стабильное, что когда-либо было в его жизни.

– Эй, Ханагаки, спишь? – сонно пробормотал Риндо, притягивая его за пояс к себе под одеяло.

– Уже нет, – улыбнулся Такемичи.

– Отлично, – Ран перекинул через него руку, окончательно зажимая парня в «кокон». – Значит, сегодня никуда не идём. Закажем пиццу и будем смотреть кино весь день.

– Но у меня были планы... – слабо попытался возразить Такемичи.

– У «нас» были планы, – поправил его Ран, целуя в макушку. – И наши планы – это ты.

И Такемичи, вздохнув, закрыл глаза. В конце концов, быть «общим сокровищем» братьев Хайтани оказалось не так уж и плохо. Особенно когда понимаешь, что за этой напускной властностью скрываются два сердца, которые бьются в унисон с твоим.

А шторы... шторы он всё-таки заставит их поменять. Но, возможно, не сегодня. Сегодня в Роппонги было слишком уютно, чтобы спорить.