← Назад к обзору

Хозяин

Осколки разбитого зеркала

Утро в доме Чонгука никогда не приносило облегчения. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь тяжелые бархатные шторы, казался Чимину наглым вторжением, напоминанием о том, что мир снаружи продолжает вращаться, пока его собственный мир превратился в застывшее болото боли.

Чимин лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Спина горела, кожа под простыней казалась содранной до самого мяса. Каждый вдох отдавался резкой вспышкой в ребрах — возможно, Чонгук вчера перестарался и сломал что-то. Но эта физическая боль была почти привычной, понятной. Куда страшнее была пустота, поселившаяся в груди после визита к родителям.

Дверь в спальню открылась. Чимин даже не вздрогнул. Ему было всё равно.

– Врач пришел, – раздался холодный голос Чонгука. – Вставай и оденься в халат. Помни, что я тебе сказал. Ты упал.

Чимин медленно, превозмогая тошноту, приподнялся на локтях. Чонгук стоял у окна, засунув руки в карманы брюк. Он выглядел безупречно — свежая рубашка, идеально уложенные волосы, ни тени усталости или раскаяния на лице. Как будто это не он несколько часов назад выбивал из мужа остатки воли.

– Я слышу тебя, – прошептал Чимин. Его голос охрип от слез.

Чонгук подошел к кровати и, схватив Чимина за подбородок, заставил его поднять голову.

– Громче и четче, Чимин. Я не люблю, когда ты мямлишь.

– Да, Чонгук-щи. Я всё помню. Я упал с лестницы.

Чонгук удовлетворенно кивнул и отпустил его, брезгливо вытерев пальцы о платок. Через минуту в комнату вошел немолодой мужчина с кожаным саквояжем. Доктор Ли был семейным врачом Чонов уже много лет. Он видел многое, и Чимин знал, что этот человек прекрасно понимает природу «падений» в этом доме. Но доктор Ли молчал. Его молчание было куплено так же, как и сам Чимин.

Осмотр проходил в гробовой тишине. Чонгук не выходил из комнаты, наблюдая за процессом со стороны, словно проверял качество ремонта испорченной вещи. Когда доктор Ли коснулся багровых полос на спине Чимина, тот не выдержал и тихо вскрикнул, вцепляясь пальцами в простыню.

– Осторожнее, – сухо бросил Чонгук.

Доктор Ли вздохнул, обрабатывая раны антисептиком.

– Гематомы обширные, господин Чон. Есть подозрение на трещину в девятом ребре. Чимину нужен полный покой и... поменьше несчастных случаев.

– Я прослежу за этим, – ответил Чонгук, и в его голосе проскользнула издевательская нотка.

Когда врач ушел, оставив на тумбочке мази и обезболивающее, Чонгук подошел к кровати. Чимин сидел, съежившись, накинув на плечи халат. Он чувствовал себя грязным, выставленным напоказ.

– Твоя мать звонила утром, – сказал Чонгук, рассматривая свои ногти. – Просила прислать фотографии с благотворительного вечера, на который мы пойдем в пятницу. Она хочет убедиться, что ты будешь выглядеть «достойно семьи Пак».

Чимин горько усмехнулся.

– Она хочет убедиться, что я не порчу имидж компании своими синяками.

Чонгук внезапно сократил расстояние между ними и ударил Чимина наотмашь по щеке. Голова Чимина дернулась, в ушах зазвенело.

– Не смей говорить в таком тоне о своих родителях, – прошипел Чонгук. – Они — единственная причина, по которой ты всё еще живешь в роскоши, а не гниёшь в канаве. Твоя неблагодарность раздражает меня больше всего.

– Роскошь? – Чимин поднял на него глаза, в которых на мгновение вспыхнуло отчаяние, граничащее с безумием. – Ты называешь это роскошью? Это золотая клетка, в которой ты медленно убиваешь меня! Чонгук, посмотри на меня! Что от меня осталось?

Чонгук замер. Его глаза сузились, превращаясь в две ледяные щели. Он медленно опустился на корточки перед Чимином, хватая его за горло. Не сильно, но достаточно, чтобы Чимин почувствовал нехватку воздуха.

– От тебя осталось ровно столько, сколько мне нужно, – тихо произнес он. – Ты — моя собственность. Моя игрушка. Моя тень. Если я захочу, чтобы ты улыбался — ты будешь улыбаться. Если я захочу, чтобы ты молил о смерти — ты будешь это делать. И не вздумай больше повышать на меня голос. Ты понял?

Чимин судорожно кивнул, чувствуя, как слезы снова катятся по щекам. Чонгук разжал пальцы и встал.

– Приведи комнату в порядок. Горничные придут через час. Я не хочу, чтобы кто-то видел этот беспорядок. И выпей таблетки, нам нужно, чтобы к пятнице ты мог стоять на ногах.

Когда дверь за ним закрылась, Чимин сполз на пол. Он посмотрел на осколки стакана, который Чонгук разбил вчера вечером. Один из осколков лежал совсем рядом, поблескивая в лучах солнца. Маленький, острый, манящий.

«Всего один надрез», – пронеслось в голове Чимина. – «И всё закончится. Никаких ужинов, никаких ремней, никакой фальши».

Он протянул дрожащую руку к стеклу. Пальцы коснулись острого края, и на подушечке большого пальца выступила капля крови. Красная, яркая, настоящая. Чимин завороженно смотрел на нее. Это была единственная вещь в этом доме, которая принадлежала только ему. Его боль. Его кровь.

Но в этот момент в коридоре послышались шаги. Чимин испуганно отбросил осколок под кровать. Страх перед Чонгуком был сильнее желания умереть. Если он попытается покончить с собой и выживет, Чонгук превратит его жизнь в настоящий ад, о котором нынешние страдания покажутся лишь прелюдией.

Весь день Чимин провел в полузабытьи. Горничные убрали комнату, не глядя на него, словно он был частью мебели. Ему принесли обед, к которому он не прикоснулся. Тишина особняка давила на уши.

Вечером Чонгук вернулся поздно. Чимин сидел в гостиной, как ему и было приказано. Он листал какую-то книгу, не вникая в смысл слов.

– Подойди сюда, – скомандовал Чонгук, бросая портфель на диван.

Чимин послушно встал и подошел. Чонгук выглядел раздраженным — дела в компании, видимо, шли не так гладко, как ему хотелось бы. А когда Чонгук был не в духе, Чимин становился его громоотводом.

– Разденься. Я хочу посмотреть, как заживают раны.

– Чонгук-щи, доктор сказал, что мне нужен покой...

– Я не спрашивал, что сказал доктор, – перебил его Чонгук, расстегивая запонки. – Я сказал: разденься.

Чимин начал медленно снимать одежду. Руки дрожали, пуговицы не поддавались. Чонгук наблюдал за ним с холодным любопытством хищника. Когда Чимин остался в одном белье, Чонгук подошел сзади и провел ладонью по его спине. Чимин вздрогнул, по телу пробежала волна ужаса.

– Кожа всё еще воспалена, – констатировал Чонгук. – Но это даже красиво. Красное на белом. Знаешь, Чимин, иногда мне кажется, что ты специально провоцируешь меня, чтобы я оставил на тебе эти метки. Чтобы я помнил о тебе.

– Нет... это не так, – прошептал Чимин.

– Ложь, – Чонгук внезапно схватил его за волосы и потянул назад, заставляя выгнуть спину. – Ты любишь это внимание. Ты любишь чувствовать мою власть над собой. Без этого ты — никто. Пустое место.

Он толкнул Чимина на диван и навис сверху.

– Сегодня я буду мягче, – прошептал он в самые губы Чимина, и в его дыхании чувствовался запах дорогого виски. – Если будешь вести себя тихо.

Это «мягче» означало лишь отсутствие ремня. Всё остальное оставалось прежним — грубые руки, полное игнорирование стонов боли и абсолютное отсутствие любви. Чонгук брал его так, словно совершал сделку — методично, холодно, эффективно. Чимин смотрел в потолок, на хрустальную люстру, и считал подвески. Тридцать две. Если посчитать их десять раз, возможно, всё закончится.

Когда Чонгук закончил и ушел в душ, Чимин остался лежать на диване. Он чувствовал, как липкий пот и чужая семя стекают по его бедрам. Внутренняя пустота росла, поглощая остатки его личности.

Внезапно зазвонил его телефон, оставленный на журнальном столике. На экране высветилось имя: «Мама».

Чимин потянулся за трубкой дрожащей рукой. Может быть, она передумала? Может быть, она почувствовала, что ему плохо?

– Да, мама? – голос Чимина сорвался.

– Чимин-а, я забыла сказать, – голос матери звучал бодро и деловито. – На пятничный вечер надень тот синий костюм от Dior, который мы купили в Париже. Он идеально подчеркивает твою бледность. И, пожалуйста, скажи Чонгуку, чтобы он не забыл про пожертвование для фонда искусств. Это важно для репутации твоего отца.

Чимин молчал. В горле встал ком.

– Мама... – тихо позвал он. – Мама, мне очень больно.

На том конце провода повисла тишина. На мгновение Чимину показалось, что он услышал тяжелый вздох.

– Чимин, – голос матери стал сухим и жестким. – Мы все через что-то проходим. Брак — это работа. Чонгук — сложный человек, но он обеспечивает наше будущее. Будь умнее. Терпи. В конце концов, это всего лишь физическая боль. Она проходит. А нищета и позор — нет.

– Значит, это всё, что я стою для вас? – прошептал Чимин, чувствуя, как последняя ниточка, связывавшая его с миром, обрывается. – Цена акций и синий костюм?

– Не будь эгоистом, – отрезала мать. – Мы дали тебе жизнь, мы дали тебе образование. Теперь твоя очередь помочь семье. Не подведи нас в пятницу.

Связь прервалась. Чимин медленно опустил руку с телефоном.

Из ванной вышел Чонгук, вытирая голову полотенцем. Он увидел Чимина, всё еще лежащего на диване, и поморщился.

– Убери за собой. И приготовь мне кофе в кабинет.

Чимин поднялся. Его движения были механическими, как у заведенной куклы. Он не чувствовал боли в спине, не чувствовал холода. Он просто шел.

На кухне, наливая воду в кофемашину, он увидел на столе нож для фруктов. Обычный нож с деревянной ручкой. Чимин взял его в руку, пробуя пальцем остроту лезвия.

– Ты долго еще? – крикнул Чонгук из кабинета.

Чимин посмотрел на нож, потом на дверь кабинета. В его голове что-то щелкнуло. Страх никуда не делся, но к нему примешалось что-то новое. Горькое, черное вино ненависти, которое он копил в себе месяцами.

Он поставил кофе на поднос и аккуратно положил нож рядом с чашкой, прикрыв его салфеткой.

Когда он вошел в кабинет, Чонгук сидел за столом, просматривая документы. В комнате пахло дорогим табаком и кожей.

– Поставь здесь, – не глядя на него, сказал Чонгук.

Чимин подошел ближе. Его сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно проломит ребра. Он поставил поднос на край стола.

– Чонгук-щи, – тихо позвал он.

– Что еще? – Чонгук поднял голову, его лицо выражало крайнюю степень раздражения. – Я занят, Чимин. Уйди.

– Я хотел спросить... – Чимин медленно протянул руку к подносу, нащупывая рукоятку ножа под салфеткой. – Ты когда-нибудь думал о том, что будет, если я исчезну? По-настоящему.

Чонгук усмехнулся, откидываясь на спинку кресла.

– Твои родители найдут способ продать мне твоего младшего кузена. Или я просто найду другую игрушку. Ты не незаменим, Чимин. Ты просто удобен. А теперь проваливай.

Чимин сжал рукоятку ножа так сильно, что костяшки пальцев побелели. В этот момент он понял: Чонгук прав. В этом мире, построенном на деньгах и власти, он был ничем. Но даже у «ничего» есть предел.

Он не ударил. Он не смог. Нож выпал из его рук на ковер с глухим звуком. Чонгук посмотрел вниз, потом на Чимина. Его глаза расширились, когда он понял, что именно только что произошло.

– Ты... – Чонгук медленно поднялся из-за стола. Его лицо исказилось от ярости, которую Чимин еще никогда не видел. Это была не та привычная холодная злость, это было бешенство оскорбленного зверя. – Ты посмел? Ты действительно думал?..

Он обошел стол, и Чимин инстинктивно попятился, но Чонгук был быстрее. Он схватил Чимина за горло и прижал его к стене с такой силой, что затылок Чимина больно ударился о дерево панелей.

– Ты хотел меня убить? – прошипел Чонгук, его лицо было в сантиметре от лица Чимина. – Ты, жалкое, ничтожное создание, поднял на меня руку?

– Убей меня, – прохрипел Чимин, глядя ему прямо в глаза. – Давай. Закончи это. Тебе же всё равно.

Чонгук замахнулся для удара, но внезапно остановился. Его рука дрожала. Он смотрел на Чимина — на его разбитую губу, на синяки на шее, на глаза, в которых не осталось даже страха, только бесконечная усталость.

Впервые в жизни Чонгук почувствовал что-то, что не мог контролировать. Это было не сочувствие, нет. Это было странное, пугающее осознание того, что если он сейчас нанесет этот удар, игрушка действительно сломается. Окончательно. И в этом огромном, холодном доме он останется один на один со своей собственной тьмой.

Он резко отпустил Чимина. Тот упал на колени, судорожно хватая ртом воздух.

– Вон, – голос Чонгука сорвался на шепот. – Убирайся в свою комнату. И запрись. Если я увижу тебя до завтрашнего вечера, я не гарантирую, что ты доживешь до утра.

Чимин не заставил себя ждать. Он выбежал из кабинета, спотыкаясь и захлебываясь слезами.

Запершись в спальне, он забился в угол между кроватью и стеной. Его трясло. Он посмотрел на свои руки — те самые руки, которые только что держали нож.

Этой ночью в особняке Чонгука было тихо. Но это была тишина перед бурей. Чимин знал, что пятница приближается. Знал, что ему придется надеть синий костюм и улыбаться. Но он также знал, что внутри него что-то умерло окончательно. А то, что мертво, уже невозможно напугать.

В кабинете Чонгук сидел за столом, глядя на нож, лежащий на полу. Он не прикоснулся к кофе. Он впервые за много лет не знал, что делать. Власть, которой он так гордился, внезапно показалась ему прахом. Он мог сломать тело Чимина, мог разрушить его разум, но та искра ненависти, которую он увидел в его глазах, была чем-то, что нельзя было купить или подчинить.

Он поднял нож и провел пальцем по лезвию.

– Мы еще посмотрим, кто из нас сломается первым, Чимин-а, – тихо произнес он в пустоту комнаты.

За окном снова начинался дождь, смывая следы прожитого дня, но не в силах смыть кровь и боль, пропитавшие стены этого дома. Глава их совместной жизни только начинала писаться чернилами из слез и желчи, и ни один из них не знал, какой будет финал. Но одно было ясно: возврата к прежнему «хрупкому равновесию» больше нет. Осколки зеркала были слишком острыми, чтобы их можно было склеить обратно.