← Назад к обзору

Хозяин

Яд раскаяния

После той ночи в кабинете в особняке воцарилась тишина, которая была тяжелее любого крика. Чонгук не заходил в спальню Чимина три дня. Он проводил время в офисе, возвращался под утро, пропахший дорогим табаком и виски, и долго сидел в темноте гостиной, глядя в одну точку. В его голове, привыкшей к четким схемам и полному контролю, что-то дало сбой. Он видел глаза Чимина — пустые, выжженные, в которых не осталось даже привычного трепета. Чимин больше не боялся его, потому что бояться можно только того, кто может отнять у тебя что-то ценное. А у Чимина больше ничего не осталось.

На четвертый день Чонгук вернулся раньше обычного. Он прошел мимо кухни и замер, услышав тихий звук. Это был не плач. Это был сухой, надрывный кашель. Он заглянул в приоткрытую дверь и увидел Чимина. Тот пытался достать стакан с верхней полки, но его рука, тонкая и бледная, как фарфор, дрожала так сильно, что пальцы не слушались. На нем был тот самый халат, который Чонгук набросил на него в ванной, и из-под воротника виднелись пожелтевшие края синяков на шее.

Чимин не заметил его. Он опустил руку, прислонился лбом к холодному дереву шкафа и закрыл глаза. Его плечи были неестественно опущены, словно на них давил весь вес этого дома.

– Чимин, – негромко позвал Чонгук.

Чимин вздрогнул, но не так, как раньше. Не было того резкого, испуганного движения загнанного зверя. Он медленно повернул голову, и его взгляд скользнул по Чонгуку, как по пустому месту.

– Да, Чонгук-щи? Вам что-то нужно? Кофе? Ужин? – Голос был ровным, лишенным всяких эмоций. Это был голос мертвеца.

Чонгук почувствовал странный укол в груди. Не раздражение, не ярость, а что-то липкое, холодное и тошнотворное.

– Почему ты не пьешь лекарства, которые оставил доктор Ли? – спросил Чонгук, подходя ближе. – На тумбочке всё нетронуто.

– В этом нет смысла, – Чимин наконец посмотрел ему в глаза. – Зачем лечить тело, если оно всё равно предназначено для того, чтобы его ломали? Это просто трата дорогих медикаментов.

Чонгук стиснул зубы. Он хотел накричать, схватить его за плечи, встряхнуть, заставить снова дрожать от страха — лишь бы увидеть в нем хоть какую-то жизнь. Но он лишь протянул руку, намереваясь коснуться щеки Чимина. Тот не отпрянул. Он просто замер, ожидая удара. Эта покорность была страшнее любого сопротивления.

Чонгук отдернул руку, словно обжегся.

– Иди в комнату. Я принесу тебе еду.

– Я не голоден.

– Это не просьба, Чимин.

– Как скажете.

Чимин молча вышел из кухни, оставляя Чонгука в одиночестве. Тот посмотрел на свои руки. Руки, которые душили, били, срывали одежду. Руки, которые были инструментом его власти. Почему сейчас они казались ему грязными?

Через час Чонгук вошел в спальню с подносом. Чимин лежал на боку, глядя в окно на серые тучи. Он даже не пошевелился, когда Чонгук поставил еду на столик.

– Поешь, – Чонгук сел на край кровати. – Тебе нужно восстанавливать силы. Завтра благотворительный вечер у твоих родителей.

– Я знаю, – прошептал Чимин. – Синий костюм от Dior. Я помню.

Чонгук долго смотрел на его затылок. Слова, которые он никогда не произносил, застряли в горле, как острые осколки того самого стакана. Извиняться было не в его правилах. В его мире извинения были признаком слабости. Но видя эту хрупкую спину, покрытую шрамами, которые нанес он сам, Чонгук впервые почувствовал, что его сила — это иллюзия. Он не победил Чимина. Он просто уничтожил то, что делало Чимина прекрасным.

– Чимин, – начал он, и его голос дрогнул. – То, что произошло в кабинете... и до этого...

Чимин медленно перевернулся на спину и посмотрел на него. В полумраке комнаты его лицо казалось призрачным.

– Ты хочешь сказать, что тебе жаль? – В уголке губ Чимина промелькнула тень горькой усмешки. – Не надо, Чонгук. Это лишнее. Ты купил меня. Ты имеешь право делать с товаром всё, что захочешь. Мои родители это подтвердили. Зачем тебе чувствовать вину?

– Я не... я не должен был заходить так далеко, – Чонгук опустил голову, глядя на свои ладони. – Я привык, что всё вокруг подчиняется моей воле. Я думал, что дисциплина... что так я смогу сделать тебя своим. Полностью.

– Ты сделал меня своим, – Чимин приподнялся на локтях, превозмогая боль в ребрах. – Посмотри на меня. Я не могу спать без кошмаров. Я вздрагиваю от каждого шороха. Я не могу смотреть на себя в зеркало, потому что вижу там только твои следы. Ты получил то, что хотел. Я принадлежу тебе. Но внутри... внутри там ничего не осталось. Ты выжег там всё дотла. Это та победа, о которой ты мечтал?

Чонгук молчал. Каждое слово Чимина было правдой, которая била больнее кожаного ремня. Он смотрел на этого мальчика, которого когда-то считал просто дополнением к контракту, и понимал, что влюбился. Влюбился в ту чистоту и свет, которые сам же и растоптал. Его любовь была уродливой, извращенной формой обладания, и теперь он стоял перед руинами того, что могло бы быть счастьем.

– Я хочу... я хочу всё исправить, – выдавил он из себя.

Чимин рассмеялся. Это был тихий, надломленный смех, от которого у Чонгука по спине пробежал холод.

– Исправить? Ты можешь вернуть мне время? Ты можешь стереть из моей памяти вкус крови в моем рту, когда ты бил меня? Ты можешь заставить моих родителей полюбить меня больше, чем их акции? Чонгук, ты бог в своем офисе, но здесь ты просто человек, который разрушил жизнь другого человека ради своего эго.

Чонгук резко встал, подошел к окну и ударил кулаком по раме.

– Я знаю! – крикнул он, оборачиваясь. – Я знаю, что я чудовище! Ты думаешь, мне легко видеть тебя таким? Ты думаешь, я не вижу, как ты угасаешь?

– Тогда отпусти меня, – Чимин сел на кровати, его глаза внезапно заблестели от непролитых слез. – Если тебе действительно жаль, если в тебе осталось хоть что-то человеческое — дай мне уйти. Расторгни контракт. Скажи родителям, что я тебе надоел. Мне всё равно, что будет со мной дальше. Я лучше буду голодать на улице, чем проведу здесь еще одну ночь.

Чонгук замер. Отпустить его? Позволить ему уйти, чтобы никогда больше не видеть этих волос, не слышать этого тихого голоса? Сама мысль об этом причиняла физическую боль. Он был эгоистом до мозга костей.

– Нет, – отрезал Чонгук. – Я не могу.

– Видишь, – Чимин снова лег и отвернулся к стене. – Твое «прости» ничего не стоит. Это просто очередная форма контроля. Тебе жаль не меня, тебе жаль себя, потому что твоя игрушка перестала реагировать на твои действия. Уходи, Чонгук-щи. Мне нужно поспать перед завтрашним спектаклем.

Чонгук стоял посреди комнаты, чувствуя себя беспомощным. Он привык решать проблемы деньгами или силой, но ни то, ни другое здесь не работало. Он медленно подошел к кровати и опустился на колени на ковер.

– Пожалуйста, – прошептал он, касаясь края простыни. – Поешь. Ради себя. Не ради меня.

Чимин не ответил.

Весь следующий день Чонгук вел себя странно. Он отменил все встречи. Он сам поехал в лучший ресторан города и заказал легкий суп и десерты, которые Чимин любил когда-то — до того, как его мир сузился до размеров этой спальни. Он привез охапку белых лилий, но, вспомнив, что Чимин когда-то говорил об их удушающем запахе, выбросил их в мусорный бак еще в гараже.

Вечером, когда пришло время собираться на прием, Чонгук вошел к Чимину. Тот уже стоял перед зеркалом, пытаясь застегнуть пуговицы на манжетах синего костюма. Его пальцы всё еще дрожали.

– Давай я, – тихо сказал Чонгук, подходя сзади.

Чимин замер, его плечи напряглись, но он не отошел. Чонгук медленно, почти благоговейно, начал застегивать маленькие пуговицы. Его руки были совсем близко к коже Чимина, и он чувствовал, как тот задерживает дыхание.

– Я не трону тебя, Чимин, – прошептал Чонгук, глядя на их отражение. – Больше никогда. Даю тебе слово.

– Твое слово менялось уже много раз, – ответил Чимин, глядя в зеркало на человека, стоящего за его спиной. – Почему я должен верить тебе сейчас?

– Потому что я увидел нож, – Чонгук остановился и поднял глаза на Чимина. – В ту ночь в кабинете. Я увидел, что ты готов был убить меня, лишь бы прекратить это. И я понял... что если я не остановлюсь, ты либо убьешь меня, либо себя. И я не знаю, что из этого для меня страшнее.

Чимин промолчал, но его дыхание немного выровнялось. Чонгук закончил с манжетами и взял со столика тональный крем.

– Нужно скрыть след на щеке, – сказал он охрипшим голосом. – Твоя мать... она не должна ничего заметить.

– Она и так всё знает, Чонгук. Она просто предпочитает не видеть.

Чонгук начал осторожно наносить грим на бледную кожу. Он делал это с такой нежностью, словно работал над бесценным полотном. Его пальцы едва касались скулы Чимина. В этот момент между ними возникло странное, болезненное напряжение. Это не была близость, это было соприкосновение двух израненных душ, одна из которых была палачом, а другая — жертвой.

– После ужина... мы не вернемся сюда сразу, – сказал Чонгук, закрывая тюбик. – Я забронировал домик у моря. Только мы двое. Никаких горничных, никакой охраны. Никаких правил.

Чимин посмотрел на него с недоверием.

– Зачем?

– Я хочу, чтобы ты вспомнил, как дышать, Чимин. Без страха. Я буду в другой комнате, если ты захочешь. Я просто хочу, чтобы ты увидел что-то, кроме этих стен.

– Ты думаешь, море что-то изменит? – Чимин горько вздохнул. – Боль внутри меня — это не то, что можно вылечить морским воздухом.

– Я знаю. Но я должен с чего-то начать.

Прием в доме Паков был таким же фальшивым, как и все предыдущие. Родители Чимина сияли, демонстрируя гостям своего «идеального» зятя и «счастливого» сына. Чонгук весь вечер не отходил от Чимина ни на шаг, но на этот раз его рука на талии мужа не была властной хваткой. Он едва касался его, словно боялся, что Чимин рассыплется от малейшего давления.

Когда отец Чимина отвел Чонгука в сторону, чтобы обсудить новый проект, Чимин остался у фуршетного стола. К нему тут же подошла мать.

– Ты прекрасно выглядишь, дорогой, – она поправила его лацкан, ее глаза быстро просканировали его лицо на наличие свежих следов. – Видишь, я же говорила. Немного терпения, и всё наладится. Чонгук сегодня кажется таким внимательным. Ты, должно быть, наконец-то научился быть послушным.

Чимин посмотрел на женщину, которая дала ему жизнь, и почувствовал только холодную жалость.

– Нет, мама, – тихо ответил он. – Я не научился быть послушным. Я просто научился умирать молча.

Мать нахмурилась, явно недовольная его ответом, но в этот момент вернулся Чонгук. Он заметил бледность Чимина и то, как тот сжимает бокал с водой.

– Нам пора, – сухо сказал Чонгук, обращаясь к теще. – Чимин плохо себя чувствует.

– О, конечно, – засуетилась она. – Идите, отдыхайте.

В машине Чимин закрыл глаза и откинулся на сиденье. Напряжение вечера начало уходить, оставляя после себя только дикую усталость. Он чувствовал на себе взгляд Чонгука, но не открывал глаз.

– Они не заслуживают тебя, – внезапно сказал Чонгук. Его голос в тишине салона звучал непривычно искренне. – Твои родители. Они монстры похлеще меня. Я хотя бы знаю, что я делаю зло. Они же называют это заботой.

Чимин открыл глаза и посмотрел на профиль Чонгука, освещенный огнями ночного города.

– Мы все монстры, Чонгук. Кто-то бьет ремнем, а кто-то — равнодушием. Разница невелика.

Они ехали долго. Городские кварталы сменились пригородами, а затем дорога пошла вдоль побережья. Когда они наконец остановились у небольшого современного дома на скале, луна уже стояла высоко в небе, серебря волны.

Чонгук вышел из машины и открыл дверь со стороны Чимина.

– Иди в дом. Твои вещи уже там. Я... я останусь на террасе.

Чимин медленно вышел из машины. Запах соли и шум прибоя ударили в лицо, принося странное, почти забытое чувство свободы. Он прошел в дом — там было тепло и пахло деревом. В спальне на кровати лежала мягкая домашняя одежда, совсем не похожая на те шелковые пижамы, которые заставлял его носить Чонгук.

Он переоделся и вышел на террасу. Чонгук стоял у перил, глядя на море. Его пиджак был сброшен, рукава рубашки закатаны. В этом свете он не казался тем ледяным тираном, которого Чимин видел каждый день. Он казался просто человеком, потерявшимся в собственной тьме.

Чимин подошел и встал рядом, на расстоянии вытянутой руки.

– Почему ты это делаешь, Чонгук? – спросил он, глядя на горизонт. – Это раскаяние... оно настоящее? Или это просто новая игра?

Чонгук долго молчал, слушая шум волн.

– Я не умею играть в такие игры, Чимин. Я не знаю, как просить прощения. Меня этому не учили. Но когда я увидел тебя с тем ножом... я вдруг понял, что если ты исчезнешь, в моей жизни не останется ничего настоящего. Всё остальное — деньги, власть, компания — это декорации. Ты был единственным живым человеком в моем доме. И я чуть не убил тебя.

Он повернулся к Чимину, и в его глазах блеснули слезы. Чонгук, железный Чон Чонгук, плакал.

– Я не прошу тебя любить меня. Я знаю, что это невозможно. Я не прошу тебя прощать меня прямо сейчас. Я просто... я хочу, чтобы ты позволил мне быть рядом и не бояться. Я хочу доказать тебе, что я могу быть кем-то другим.

Чимин смотрел на него, и в его душе происходила странная борьба. Ненависть и страх, копившиеся месяцами, никуда не исчезли. Они были глубоко внутри, как старые шрамы. Но рядом с ними затеплилось что-то еще. Не любовь, нет. Скорее, робкая надежда на то, что тишина этого места сможет хоть немного утихомирить его боль.

– Я не обещаю тебе ничего, Чонгук-щи, – тихо сказал Чимин. – Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова доверять тебе. Каждый раз, когда ты будешь подходить слишком близко, я буду вспоминать удары. Каждый раз, когда ты будешь повышать голос, я буду ждать боли. Это не пройдет завтра. И, возможно, не пройдет никогда.

– Я готов ждать, – Чонгук сделал шаг к нему, но остановился, не нарушая границ. – Сколько бы времени это ни заняло.

Чимин посмотрел на море. Волны разбивались о скалы, превращаясь в пену, а затем снова возвращались в океан. Вечный цикл разрушения и возвращения.

– Хорошо, – прошептал Чимин. – Давай попробуем. Но если ты сорвешься... если ты ударишь меня хотя бы еще один раз... я не буду искать нож. Я просто уйду в море. И ты меня не остановишь.

Чонгук вздрогнул от этих слов, но кивнул.

– Я понял.

Этой ночью они спали в разных комнатах. Впервые за долгое время Чимин не запирал дверь на замок. Он лежал под теплым одеялом, слушая шум прибоя, и его тело не ныло от новых ран. Внутри всё еще была пустыня, но на ее краю, где-то очень далеко, впервые за долгое время забрезжил слабый, почти невидимый рассвет.

Чонгук сидел на террасе до самого утра. Он знал, что путь к искуплению будет долгим и мучительным. Он знал, что яд, которым он отравлял Чимина, пропитал их обоих. Но глядя на то, как солнце медленно поднимается из-за горизонта, окрашивая небо в нежно-розовый цвет, он поклялся себе: чего бы это ни стоило, он вернет Чимину его свет. Даже если для этого ему придется сжечь самого себя.

Это не было началом счастливой сказки. Это было начало долгой, тяжелой реабилитации двух сломленных людей, запертых в браке, который начался с расчета и насилия, но который, возможно — только возможно — имел шанс перерасти в нечто иное. В нечто, построенное не на власти, а на осколках того самого зеркала, которые они теперь будут собирать вместе, не боясь порезать руки.