← Назад к обзору

Хозяин

Колыбель из колючей проволоки

Тошнота подкатывала к горлу раскаленными волнами, заставляя Чимина сжиматься в комок на холодном кафеле ванной. Желудок сводило спазмами, хотя внутри не было ничего, кроме желчи и вчерашнего стакана воды. Тело, всё еще покрытое сетью желтеющих синяков и тонкими полосами заживающих шрамов, казалось чужим, тяжелым и липким.

Чимин прижал ладонь к животу. Сначала он думал, что это стресс. Что организм просто сдается, отказываясь принимать реальность после того, как Чонгук в последний раз «наказал» его за попытку побега. Но задержка длилась уже вторую неделю, а запахи еды, которые раньше казались приятными, теперь вызывали почти физическую боль.

Дрожащими пальцами он достал из кармана халата тест, который чудом удалось выпросить у одной из молодых горничных, чей взгляд еще не успел стать совсем равнодушным. Две полоски. Яркие, четкие, как смертный приговор, выведенный красными чернилами.

– Нет... – выдохнул Чимин, и слеза, сорвавшись с ресниц, упала на пластиковый корпус. – Пожалуйста, только не это.

Он представил, во что превратится жизнь этого существа в их доме. Ребенок, рожденный в ненависти, в запертых комнатах, пропахших кровью и дорогим парфюмом Чонгука. Ребенок, который станет для Чонгука еще одним рычагом давления, еще одной игрушкой, которую можно сломать, чтобы причинить Чимину боль.

Но в ту же секунду что-то внутри него дрогнуло. Какая-то первобытная, яростная искра жизни. Если он не смог спасти себя, он обязан спасти этого кроху. Ради этого ребенка он должен стать сильнее. Он должен дышать, есть и притворяться, что сломлен, чтобы однажды найти выход.

Дверь спальни распахнулась с привычным резким звуком. Чимин вздрогнул, мгновенно спрятал тест в глубокий карман и поднялся, опираясь на раковину. Его лицо в зеркале было мертвенно-бледным, глаза — огромными и темными.

Чонгук вошел в ванную, заполняя собой всё пространство. Он был без пиджака, ворот рубашки расстегнут, в руках — стакан с виски. Его взгляд, тяжелый и сканирующий, прошелся по фигуре Чимина.

– Ты снова здесь торчишь? – Чонгук подошел ближе, от него пахло алкоголем и холодом. – Я ждал тебя внизу к завтраку. Твое отсутствие начинает меня раздражать.

– Мне... мне нехорошо, Чонгук-щи, – тихо ответил Чимин, не поднимая глаз. – Кажется, я отравился чем-то.

Чонгук усмехнулся, хватая его за подбородок и заставляя смотреть на себя. Пальцы впились в кожу, но на этот раз Чимин не зажмурился. В его взгляде появилось нечто новое — затаенная, глубокая решимость, которую Чонгук принял за обычное упрямство.

– Отравился? – Чонгук прищурился. – Или ты снова пытаешься вызвать у меня жалость, чтобы я ослабил поводок? Чимин, ты плохой актер.

Он грубо толкнул Чимина к стене, и тот невольно вскрикнул, прикрывая живот руками. Это движение не укрылось от глаз Чонгука.

– Что это? – Чонгук нахмурился, его голос стал ниже. – Почему ты так держишься? Опять что-то прячешь?

– Ничего, – Чимин попытался отступить, но Чонгук уже запустил руку в карман его халата.

Пластиковая палочка упала на пол с негромким стуком. Несколько секунд в ванной стояла такая тишина, что было слышно, как капает вода из крана. Чонгук медленно поднял тест. Его лицо, обычно непроницаемое, исказилось. Гнев, недоумение, а затем какая-то странная, пугающая восторженность сменяли друг друга.

– Беременный? – прошептал Чонгук. Он посмотрел на Чимина так, словно видел его впервые. – Ты носишь моего ребенка?

– Пожалуйста, – Чимин задрожал, сползая по стене на пол. – Чонгук, не трогай его. Делай со мной что хочешь, бей меня, запирай... но не трогай его.

Чонгук вдруг рассмеялся. Это был не тот злой смех, к которому Чимин привык, а что-то более жуткое — искреннее ликование хищника, который получил самую ценную добычу в своей жизни. Он опустился на корточки перед Чимином и протянул руку, осторожно — почти нежно — касаясь его щеки.

– Глупый Чимин-а, – вкрадчиво произнес он. – Зачем мне трогать его? Это же мой наследник. Часть меня. Теперь ты точно никуда не денешься. Ты привязан ко мне крепче, чем любым контрактом.

Чонгук подхватил его на руки. Чимин был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Его перенесли на кровать, укрыли мягким пледом, и Чонгук позвал слуг, отдавая резкие приказы: вызвать лучших врачей, сменить меню, принести витамины.

Следующие две недели превратились в странный, удушающий сюрреализм. Чонгук пытался быть «заботливым». Он лично следил за тем, чтобы Чимин съедал всё до последней ложки, он запретил ему выходить из комнаты без сопровождения, он даже перестал повышать голос. Но эта мягкость была страшнее побоев. Это была мягкость тюремщика, который бережет ценный груз.

– Поешь фруктов, – Чонгук сел на край кровати, протягивая Чимину тарелку с нарезанным манго. – Врач сказал, тебе нужны витамины.

– Я больше не могу, – Чимин отвернулся. – Меня тошнит от этого запаха.

Чонгук замер. Чимин увидел, как на его шее вздулась жилка, а пальцы, сжимающие вилку, побелели. Ледяная маска заботы на мгновение треснула, обнажая привычную ярость.

– Я сказал — ешь, – голос Чонгука стал сухим. – Ты не о себе должен думать, а о ребенке. Если он родится слабым из-за твоих капризов, я заставлю тебя пожалеть.

– Ты не умеешь любить, Чонгук, – прошептал Чимин, глядя в окно. – Ты просто хочешь владеть. Даже им. Ты уже строишь для него клетку.

Чонгук резко поставил тарелку на тумбочку, так что фарфор жалобно звякнул. Он схватил Чимина за плечи и встряхнул его.

– Закрой рот! Я стараюсь ради вас! Я нанял лучших поваров, я не трогаю тебя пальцем уже две недели, хотя ты ведешь себя как последняя тварь! Что тебе еще нужно?

– Мне нужна свобода, – Чимин поднял на него глаза, полные слез. – Для него и для меня.

Чонгук сорвался. Вспышка была мгновенной и ослепляющей. Он замахнулся, и Чимин инстинктивно сжался, закрывая голову руками. Удар пришелся по плечу, сбрасывая Чимина с кровати на ковер.

– Свобода? – прорычал Чонгук, нависая над ним. – Ты хочешь забрать моего ребенка и сбежать к своим никчемным родителям? Или к тому садовнику, с которым ты так мило болтал?

Он схватил Чимина за волосы, заставляя смотреть на себя. В глазах Чонгука полыхало безумие.

– Послушай меня внимательно, маленькая дрянь. Ты будешь сидеть здесь. Ты будешь есть то, что я дам. Ты будешь рожать мне этого ребенка. А если ты еще раз заговоришь о свободе, я запру тебя в подвале, где нет окон, и ты будешь видеть свет только тогда, когда я этого захочу.

Чимин не плакал. Он смотрел на Чонгука с какой-то пугающей пустотой. Он понял, что ничего не изменилось. Ребенок не стал спасением — он стал последним гвоздем в крышке его гроба.

– Убей нас, – тихо сказал Чимин. – Прямо сейчас. Это будет самое доброе, что ты когда-либо делал.

Чонгук замахнулся снова, его лицо исказилось от бешенства, но в последний момент он остановил кулак в сантиметре от лица Чимина. Его трясло. Он тяжело дышал, глядя на это хрупкое существо, которое он одновременно ненавидел и не мог отпустить.

– Нет, – выплюнул Чонгук, отталкивая его. – Ты будешь жить. И ты будешь страдать рядом со мной до самого конца.

Он вышел из комнаты, с грохотом заперев дверь на замок. Чимин остался лежать на полу. Он медленно положил ладонь на живот, чувствуя, как внутри едва заметно пульсирует жизнь.

– Прости меня, малыш, – прошептал он в тишину пустой комнаты. – Я обещаю, я что-нибудь придумаю. Мы не останемся здесь.

В ту ночь Чонгук вернулся в спальню поздно. Он был пьян и молчалив. Он лег рядом, не снимая одежды, и грубо притянул Чимина к себе, вжимаясь лицом в его затылок. Его хватка была болезненной, удушающей.

– Ты мой, – пробормотал он в полузабытьи. – Мой. И он тоже мой.

Чимин смотрел в темноту. Он понял, что его жизнь теперь — это война. Тихая, невидимая война за будущее того, кто еще не родился. Он будет улыбаться, он будет есть это манго, он будет позволять Чонгуку касаться себя. Он станет идеальной жертвой, чтобы в один прекрасный день, когда зверь потеряет бдительность, нанести единственный и последний удар.

За окном бушевала гроза, молнии освещали роскошную комнату, похожую на склеп. Чимин закрыл глаза, представляя себе море. То самое море, которое когда-то обещало свободу. Он обязательно доберется до него. Вместе с ребенком. Или не доберется никто.

В этом доме по расчету, где любовь была лишь словом из дешевых романов, началась новая глава. Глава, написанная не кровью, а ледяным терпением отчаявшегося человека. И Чонгук, в своей слепой ярости и жажде обладания, даже не подозревал, что его «игрушка» наконец-то обрела сердце. Сердце, которое больше не принадлежало ему.