← Назад к обзору

Хуцня полнейшая

Стеклянное сердце под тяжелым сапогом

Университетский холл был залит ярким полуденным светом, который, казалось, только подчеркивал идеальную белизну новой скульптурной композиции в центре вестибюля. Но Вару этот свет раздражал. Его раздражало всё: слишком громкий смех первокурсников, занудное бормотание лектора по истории ландшафта и, больше всего, это невыносимое, липкое внимание со стороны Ромео.

Ромео уже неделю ходил за ним с каким-то странным свертком, перевязанным шелковой лентой. Он не лез с разговорами, не читал стихов вслух, просто стоял неподалеку, как преданный пес, ожидающий команды. И это молчаливое обожание бесило Вару сильнее, чем открытые признания. Оно заставляло его чувствовать себя обязанным, а Вару ненавидел быть должным кому-либо.

– Ну чего ты за мной таскаешься, розовая плесень? – Вару резко обернулся, когда они оказались в центре коридора, на глазах у доброй половины курса. – У тебя что, дел нет? Сходи, подстриги газоны зубной щеткой, принеси пользу обществу.

Ромео мягко улыбнулся, проигнорировав оскорбление. Он протянул сверток вперед.

– Вару, я знаю, что ты не любишь сентиментальность, но сегодня ровно месяц с того дня, как мы... ну, начали общаться ближе. Я сделал это специально для тебя. Это уникальная вещь, ручная работа.

Вару выхватил подарок, чувствуя, как взгляды студентов впиваются в его спину. Он чувствовал, что его репутация «опасного парня» трещит по швам под этим розовым напором. Ему нужно было нанести ответный удар, такой, чтобы Ромео наконец понял — в мире Вару нет места для нежности.

Он сорвал бумагу. Внутри оказалась изящная стеклянная роза, внутри которой была заключена маленькая фигурка: человечек в зеленых очках, стоящий на вершине горы из изумрудных кристаллов. Работа была тонкой, почти ювелирной. Стекло переливалось всеми оттенками зелени, которую так любил Вару.

– Это... – Ромео запнулся, его глаза сияли. – Это символизирует твою неповторимость. Ты как этот кристалл, Вару. Твердый, яркий и...

– И такой же хрупкий? – перебил его Вару, и его голос стал пугающе тихим.

Он поднял руку со стеклянной розой над головой, демонстрируя её толпе.

– Посмотрите, пацаны! Наш поэт решил, что я — это сувенир с полки в бабушкином серванте. Он думает, что меня можно купить этой стекляшкой!

– Вару, нет, я не это имел в виду... – Ромео сделал шаг вперед, его лицо побледнело.

– А мне плевать, что ты имел в виду, – Вару оскалился. – Знаешь, что я делаю с мусором, который мешает мне ходить?

Он разжал пальцы. Стеклянная роза упала на мраморный пол с чистым, мелодичным звоном. Она не разбилась в пыль, лишь раскололась на несколько крупных кусков. Но Вару этого было мало.

Он поднял ногу и со всей силы обрушил тяжелый подошвенный протектор своего сапога на осколки. Хруст стекла был отчетливо слышен в наступившей тишине. Вару провернул подошву, втирая зеленую крошку в пол, пока от подарка не осталось ничего, кроме сверкающей пыли.

– Вот так, – выдохнул он, поправляя очки. – Твои чувства — это грязь под моими ногами, Ромео. Запомни это и больше не подходи ко мне со своим барахлом.

Он ждал чего угодно: слез, мольбы, даже праведного гнева. Но Ромео просто стоял и смотрел на то место, где только что была его работа. Его лицо не исказилось от боли. Напротив, оно стало пугающе спокойным, словно в нем что-то окончательно перегорело.

– Хорошо, Вару, – тихо сказал Ромео. – Я запомнил.

Он развернулся и ушел, не сказав больше ни слова. Не было ни драматичного ухода в закат, ни всхлипов. Он просто растворился в толпе, как будто его и не было.

– Видали, как я его? – Вару обернулся к своим «друзьям», ожидая привычного гогота.

Но смех был каким-то натянутым. Даже самые отбитые хулиганы почувствовали, что в этот раз Вару перегнул палку. Слишком много труда было вложено в ту вещь, и слишком жестоко она была уничтожена.

***

Первые три дня Вару наслаждался свободой. Никто не маячил на периферии зрения, никто не оставлял анонимные записки со стихами в его шкафчике, никто не пытался подсунуть ему «правильный» кофе.

– Наконец-то этот розовый клоун отвалил, – хвастался Вару в столовой, развалившись на стуле. – Видели, как он слился? Один раз припугнул — и всё, испарился. Слабак.

– Ну да, – отозвался один из его приятелей, лениво ковыряя вилкой в тарелке. – Только он теперь постоянно с девчонками с филфака тусуется. Говорят, он им там сонеты читает. Видел его сегодня в парке, он какой-то блондинке венок плел.

Вару замер сэндвичем в руке.

– Венок? Блондинке? Да он просто ищет новую жертву для своих соплей. Мне-то что?

Но внутри кольнуло странное чувство. Это было не раздражение, а что-то похожее на зуд под кожей.

На четвертый день Вару специально прошел мимо библиотеки, где Ромео обычно проводил время. Он ожидал увидеть его одного, грустного и тоскующего. Вместо этого он увидел Ромео в окружении целой компании. Там были и девушки, и парни, и даже пара преподавателей. Они о чем-то оживленно спорили, и Ромео выглядел... живым. Он смеялся, жестикулировал, и его карие глаза больше не искали в толпе зеленые очки.

Вару прошел мимо, громко кашляя и задевая плечом стул Ромео.

– Осторожней, Ромашка, а то рассыплешься, как твоя стекляшка! – бросил он через плечо.

Ромео на секунду прервал речь, посмотрел на Вару абсолютно пустым, вежливым взглядом, каким смотрят на незнакомого прохожего, и... отвернулся обратно к своим собеседникам.

– Так вот, как я говорил, метафора сада у Бодлера... – продолжил он, словно Вару был назойливой мухой, которую он даже не потрудился прихлопнуть.

Вару остановился как вкопанный. Его проигнорировали. Его — великого и ужасного Вару — просто не заметили.

***

Прошла неделя. Жизнь Вару начала превращаться в кошмар. Оказалось, что всё то внимание, которое он так картинно презирал, было топливом для его эго. Без обожания Ромео он вдруг стал просто... хамоватым студентом. Его шутки больше не казались такими остроумными, а его наглость начала вызывать у окружающих не восхищение, а усталость.

А Ромео процветал. Он стал душой компании. Теперь его не избегали, его искали. Он помогал всем с проектами, организовывал поэтические вечера, и, что самое невыносимое, он постоянно был с кем-то другим.

Сегодня это был Феликс — жизнерадостный парень с параллельного курса. Они сидели на скамейке в университетском саду и вместе рассматривали какой-то чертеж. Ромео что-то шептал ему на ухо, и Феликс заливался звонким смехом, то и дело касаясь плеча Ромео.

Вару наблюдал за этим из-за кустов сирени. Он чувствовал, как в груди закипает настоящая, черная ревность.

– Ишь, как разошелся, – прошипел Вару, ломая ветку. – С одним закончил, к другому присосался. Романтик недоделанный.

Он не выдержал и вышел из своего укрытия.

– Эй, голубки! Не слишком ли много сахара на один квадратный метр? – Вару подошел к ним, засунув руки в карманы куртки. – Ромео, ты что, теперь по солнечным мальчикам специализируешься?

Феликс удивленно поднял глаза.

– Привет, Вару. Мы просто обсуждаем проект летнего театра. Ромео предложил отличную идею с живой изгородью.

– Его идеи стоят столько же, сколько битое стекло, – огрызнулся Вару, глядя в упор на Ромео. – Слышишь, ты? Пойдем, мне нужно, чтобы ты посмотрел мои чертежи. Там завал.

Ромео медленно поднял голову. В его глазах больше не было той болезненной нежности. Только вежливая дистанция.

– Прости, Вару, но я сейчас занят. Мы с Феликсом договорились сходить в кафе после занятий, обсудить детали. К тому же, я уверен, ты справишься сам. Ты ведь говорил, что я тебе не нужен.

– Я передумал! – почти выкрикнул Вару. – Я разрешаю тебе помочь мне. Радуйся.

Ромео едва заметно улыбнулся. Это была не та улыбка, которую он дарил Вару раньше. Это была улыбка сочувствия.

– Мне больше не нужно твое разрешение, чтобы быть счастливым, Вару. Феликс, идем? Нам пора.

Они встали и пошли прочь, продолжая свой разговор. Вару остался стоять посреди аллеи. Ему хотелось что-нибудь сломать, закричать, броситься им вдогонку и силой заставить Ромео смотреть только на него. Но он понимал, что это не поможет.

Он сам вышвырнул Ромео из своей жизни. Он сам растоптал то единственное, что было искренним в этом фальшивом мире университета.

***

Вечером Вару сидел в своей комнате в общежитии. На столе лежал курсовой проект, к которому он не прикасался уже два дня. Он смотрел на свои руки и видел на них призрачные следы зеленой стеклянной пыли.

– Ну и катись, – пробормотал он в пустоту. – Подумаешь. Найду себе другого фаната. Делов-то.

Но он знал, что врет. Другие не будут терпеть его выходки ради одной лишь возможности увидеть его без очков. Другие не будут делать за него расчеты, зная, что их труд выбросят в урну. Другие не будут любить его просто за то, что он есть.

Он встал и подошел к зеркалу. Снял очки. Глаза были красными — то ли от недосыпа, то ли от злости.

– Ты идиот, Вару, – сказал он своему отражению. – Ты самый большой идиот в этом ландшафтном дизайне.

Он вспомнил, как Ромео смотрел на него в тот день, когда он раздавил розу. В том взгляде не было ненависти. Там было прощание. Ромео не просто перестал обращать на него внимание — он его отпустил. И теперь Вару, который всегда считал себя хозяином положения, чувствовал себя брошенным на обочине.

Он схватил куртку и выбежал из комнаты. Он не знал, куда идет, пока ноги сами не привели его к корпусу, где жил Ромео.

Вару стоял под окнами и смотрел на свет в комнате на третьем этаже. Он видел силуэт Ромео, который что-то писал, склонившись над столом. Рядом с ним мелькнула еще одна тень — кажется, это была та самая блондинка с филфака. Она принесла ему чай и на мгновение положила руку на его плечо. Ромео накрыл её руку своей.

Вару почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел. Это должно было быть его место. Это он должен был сидеть там, ворчать на слишком сладкий чай и слушать дурацкие стихи, делая вид, что ему скучно.

Он поднял с земли камень и замахнулся, чтобы разбить окно, чтобы прервать эту идиллию, чтобы снова стать центром внимания. Но рука дрогнула.

Если он это сделает, Ромео посмотрит на него с презрением. Или, что еще хуже, с тем самым вежливым безразличием.

Вару медленно опустил руку. Камень выпал из пальцев и глухо стукнул о землю.

– Ладно, – прошептал он, и его голос сорвался. – Ладно, Ромашка. Твоя взяла.

Он сел прямо на холодный бордюр, спрятав лицо в ладонях. Зеленые очки сползли на кончик носа.

Весь мир Вару всегда был окрашен в зеленый цвет — цвет его превосходства, его хитрости, его эгоизма. Но сейчас, в темноте двора, он вдруг понял, что без маленького розового пятна этот зеленый мир стал невыносимо тусклым.

Он сидел там долго, пока свет в окне Ромео не погас. Вару не уходил. Он ждал сам не зная чего. Может быть, того, что Ромео выйдет на балкон, заметит его и снова скажет какую-нибудь глупость о «редком природном явлении».

Но ночь была тихой. Ромео спал, и в его снах больше не было места для ядовито-зеленых кудрей и злого смеха. Он научился жить без Вару.

А Вару только начинал учиться жить с тем, что он натворил. И эта наука давалась ему гораздо труднее, чем любые расчеты альпийских горок. Он ревновал Ромео к каждому встречному, к каждой улыбке, к каждой строчке стихов. Он скучал по нему так сильно, что это физически болело где-то под ребрами.

– Я всё исправлю, – пробормотал Вару, поднимаясь и поправляя очки. – Слышишь, ты? Я заставлю тебя снова смотреть на меня. Даже если мне придется для этого построить тебе чертов замок из стеклянных роз.

Он развернулся и побрел к своему общежитию. В голове уже зрел план — хитрый, эгоистичный и абсолютно безумный. В стиле Вару. Но в этом плане впервые за долгое время была одна маленькая деталь, которая не имела отношения к его мании величия.

Он хотел, чтобы Ромео снова улыбнулся. Именно ему.

И ради этого Вару был готов наступить на горло собственной гордости. Хотя бы на одну маленькую ступеньку.