Хуяка
Кровь на лепестках жасмина
Начало июня выдалось аномально жарким. В особняке Остинов воздух был пропитан тяжелым, сладким ароматом цветущего жасмина, который проникал сквозь систему вентиляции, смешиваясь с запахом полированного дерева и стерильной чистоты. Но в дальнем крыле, в запертой комнате, пахло иначе: там витал горький аромат страха, пота и измученной омежьей натуры.
Натаниэль лежал на полу, вцепившись пальцами в край ковра. Первая схватка скрутила его тело еще на рассвете, когда первые лучи солнца едва коснулись подоконника. Он не кричал. За годы жизни в этом доме он научился страдать молча — крики лишь раззадоривали Ника, заставляя альфу бить сильнее, чтобы «заткнуть эту визгливую тварь».
Живот, огромный и чужой на фоне его исхудавшего тела, ходил ходуном. Нат чувствовал, как внутри него бьется жизнь, отчаянно стремящаяся наружу, в мир, который не готовил ей ничего, кроме боли.
– Пожалуйста… – прошептал он, кусая губы до крови. – Только не сейчас. Только не так.
Он знал, что Ник дома. Он чувствовал его тяжелую, властную ауру, которая давила на стены особняка даже через несколько этажей. Но Ник не пришел. Он не заглядывал к нему уже три дня, словно вычеркнул Натаниэля из списка живых существ, оставив лишь как инкубатор, срок годности которого подходил к концу.
Когда схватки стали невыносимыми, Нат дополз до двери и слабо постучал по дубовому полотну.
– Помогите… – его голос был едва слышен. – Врача… позовите врача.
Охранник, стоявший по ту сторону, даже не шелохнулся. У него был четкий приказ: не открывать, пока омега не начнет умирать или пока не поступит распоряжение от хозяина.
Ник Остин в это время находился в своем кабинете. Перед ним стояли мониторы, отображающие графики поставок оружия и котировки акций, но взгляд альфы был расфокусирован. Он слышал через систему внутренней связи, что происходит в дальнем крыле. Слышал тяжелое дыхание, шорох одежды о пол, тихие всхлипы.
Его внутренний зверь скребся, требуя немедленно пойти туда, прижать омегу к себе, окутать своим запахом, облегчить боль. Но Ник лишь сильнее сжимал стакан с виски. Он ненавидел эту слабость. Он ненавидел Натаниэля за то, что тот заставил его чувствовать хоть что-то, кроме холодной ярости.
– Сэр, – в дверях показался Марк. – Началось. Вы пойдете?
Ник медленно повернул голову. Его глаза были холодными, как арктический лед.
– Зачем? Чтобы смотреть на мучения омеги, который родит мне разочарование? Вызовите Ханта. Пусть делает свою работу. Если плод выживет — сообщите мне. Если нет — подготовьте документы на утилизацию омеги. Мне надоело тратить на него ресурсы.
Марк кивнул, стараясь не смотреть боссу в глаза, и быстро вышел.
Доктор Хант прибыл через полчаса. Он вошел в комнату Натаниэля и ужаснулся. Омега лежал в луже пота, бледный, с синими кругами под глазами. Он выглядел как призрак, который вот-вот растворится в воздухе.
– Боже мой, Натаниэль… – Хант быстро открыл сумку. – Почему вы не позвали раньше?
– Я звал… – выдохнул Нат, и новая волна боли заставила его выгнуться дугой. – Ник… он здесь?
– Он в кабинете, – коротко ответил врач, подготавливая инструменты. – Не думай о нем. Думай о ребенке. Тебе нужно тужиться, слышишь? Ты слишком слаб, мы можем потерять обоих.
– Потерять… – Нат горько усмехнулся сквозь слезы. – Для него это будет… лучшим подарком.
Часы потекли медленно, превращаясь в бесконечную пытку. В кабинете Ника время застыло. Он не выходил, не принимал звонков, не ел. Он просто сидел, глядя в одну точку, пока из динамика доносились звуки борьбы за жизнь.
Прошло шесть часов. Восемь. Десять.
Ник чувствовал, как внутри него что-то рвется. Каждый вскрик Натаниэля, который становился всё слабее, отдавался в его собственном теле фантомной болью. Он злился на себя, на свою биологию, на этот проклятый мир омегаверса, который связывал их невидимыми нитями.
– Почему так долго? – прорычал он в пустоту кабинета.
Он ожидал услышать плач. Громкий, требовательный плач наследника-альфы. Он уже представлял, как войдет в комнату, заберет ребенка, а Ната отправит в приют или на аукцион, чтобы навсегда стереть это рыжее пятно из своей памяти.
Прошло двенадцать часов с момента первой схватки. В доме воцарилась зловещая тишина. Ни звука из динамиков, ни шагов в коридоре.
Ник не выдержал. Он встал, сметая со стола бумаги, и направился к двери. Его движения были резкими, хищными. Если этот старый дурак Хант упустил ребенка, он лично пристрелит его прямо в этой комнате.
Он уже взялся за ручку двери, когда она распахнулась сама.
Доктор Хант ввалился в кабинет. Его халат был залит кровью, лицо посерело от усталости, а руки мелко дрожали. Увидев разъяренного босса, врач пошатнулся и, не удержавшись на ногах, упал на колени прямо у порога.
Ник замер, возвышаясь над ним как карающий бог. Его аура вспыхнула с такой силой, что в кабинете лопнул стеклянный плафон лампы.
– Где мой наследник? – голос Ника был похож на рычание зверя. – Говори, пока я не вырвал тебе язык!
Хант поднял голову, его глаза были полны ужаса и какого-то странного, обреченного сочувствия.
– Извините… извините, босс… – пролепетал он, задыхаясь. – У вас… у вас девочка. Омега.
Ник застыл. Мир вокруг него на мгновение потерял краски.
– Что ты сказал? – переспросил он шепотом, который был страшнее крика.
– Девочка, сэр. Маленькая омега. Она… она очень слабая. И Натаниэль… он потерял слишком много крови. Я сделал всё, что мог, но…
Ник не дослушал. Он оттолкнул врача так, что тот отлетел к стене, и бросился по коридору. Его сапоги грохотали по дорогому паркету, отдаваясь эхом в пустых залах.
В комнате Натаниэля пахло железом и лекарствами. Омега лежал на кровати, почти неразличимый на фоне белых простыней. Его рыжие волосы слиплись от пота, лицо было бескровным, а глаза закрыты. Рядом, в небольшом кювезе, лежало крошечное существо, завернутое в мягкую ткань.
Ник подошел к кровати. Его трясло. Он ожидал ярости, ожидал желания уничтожить всё здесь, но вместо этого почувствовал пустоту.
Он посмотрел на ребенка. Крошечная девочка с едва заметным рыжим пушком на голове. Она была такой маленькой, что казалась неживой. Ник протянул руку, и его огромная, мозолистая ладонь, привыкшая держать оружие и ломать кости, зависла над младенцем.
В этот момент девочка издала слабый, жалобный писк.
Этот звук прошил Ника насквозь. Всё его высокомерие, его планы о наследнике-альфе, его ненависть к Натаниэлю — всё это рассыпалось в прах. Перед ним была его кровь. Его продолжение. И она была такой же беззащитной и «никчемной», каким он всегда считал её отца.
– Ник… – раздался слабый хрип с кровати.
Натаниэль приоткрыл глаза. В них не было страха. В них была только безграничная, всепоглощающая печаль.
– Убей меня… – прошептал он. – Пожалуйста. Просто убей меня сейчас. Но не трогай её. Отдай её в приют… скажи, что она умерла. Не оставляй её здесь… в этом аду.
Ник медленно повернулся к нему. Его лицо исказилось в странной гримасе, которую можно было принять за оскал, если бы не влага, блеснувшая в уголках глаз.
– Ты украл у меня пять миллионов, Нат, – произнес он, и его голос сорвался. – Ты сбежал, ты лгал мне. Ты родил мне омегу вместо сына.
Нат закрыл глаза, подготавливаясь к удару. Он ждал, что сейчас Ник закончит то, что начал много лет назад.
– Но ты… – Ник присел на край кровати, и его рука, всё еще дрожащая, коснулась щеки Натаниэля. – Ты выжил. И она выжила.
Натаниэль вздрогнул от этого прикосновения. Оно не было болезненным. Впервые за всё время оно было… осторожным.
– Почему? – выдохнул омега. – Почему ты не кричишь?
Ник промолчал. Он сам не знал ответа. Он смотрел на эту маленькую девочку, которая была точной копией человека, которого он пытался сломать все эти годы. И он вдруг понял, что если он сломает её так же, как Ната, то в нем самом не останется ничего человеческого.
– Хант! – крикнул Ник, не оборачиваясь.
Врач, пошатываясь, вошел в комнату, прижимая руку к ушибленному боку.
– Сэр?
– Перевези их в главную спальню. В мою спальню. Организуй круглосуточный пост медсестер. И если с головы моей дочери или моего омеги упадет хоть один волос… ты знаешь, что будет.
Натаниэль широко открыл глаза, глядя на мужа с недоверием и ужасом.
– Ник, что ты…
– Спи, Нат, – Ник наклонился и коснулся губами его лба. От него пахло виски и жасмином, но теперь к этому примешался запах ответственности, который душил альфу сильнее любой петли. – Теперь ты стоишь гораздо больше пяти миллионов. Вы оба принадлежите мне. И на этот раз я построю клетку, из которой вы сами не захотите уходить.
Он встал и подошел к окну. За окном цвел жасмин, и лето только начиналось. Ник Остин, торговец смертью и хозяин жизней, стоял и смотрел на свои руки. Он еще не знал, что эта маленькая омега, спящая в нескольких шагах от него, станет его самым большим поражением и единственным спасением.
– Девочка… – прошептал он сам себе, и на его губах появилась горькая, почти человеческая улыбка. – Моя маленькая омега.
Натаниэль, погружаясь в тяжелый, медикаментозный сон, чувствовал, как чья-то рука сжимает его пальцы. Это была рука его мучителя, его хозяина и отца его ребенка. И впервые за восемнадцать лет жизни Нат не попытался её оттолкнуть. У него просто не осталось сил бороться с монстром, который вдруг решил стать защитником.
Клетка захлопнулась. Но теперь её прутья были сделаны не из стали, а из чего-то гораздо более опасного — из извращенной, болезненной привязанности альфы, который впервые осознал, что владеть телом и владеть душой — это не одно и то же.
В коридоре Марк отдавал распоряжения охране, а доктор Хант судорожно заполнял медицинские карты. Жизнь в особняке Остинов изменилась навсегда в тот момент, когда крик новорожденной девочки разорвал тишину июньской ночи.
А пять миллионов… пять миллионов так и остались лежать на секретном счету. Натаниэль больше не думал о них. Теперь у него была причина остаться, и эта причина была гораздо весомее любых денег. Он смотрел на Ника, который всё еще стоял у окна, и понимал: их настоящий ад только начинается. Но теперь в этом аду они будут не одни.