← Назад к обзору

Хз

Шёпот радуги в тишине чертогов

Прошло ещё три месяца, и Эйра, которой исполнилось девять месяцев, начала проявлять характер, достойный дочери самого проницательного из асов. Она уже не просто сидела в своей кожаной перевязи, смиренно созерцая миры; она требовала участия. Её маленькие ручки постоянно тянулись к рукояти меча Хеймдалля или к золотому рогу Гьяллархорну, висевшему у него на поясе. Хеймдалль, который раньше не терпел, когда кто-то касался его оружия, теперь лишь терпеливо отводил её пальчики, заменяя смертоносную сталь выстроганной из ясеня игрушкой.

Жизнь в Асгарде текла своим чередом, но для Стража всё изменилось. Его чувства, и без того обострённые до предела, теперь работали в новом режиме. Он слышал не только приближение врагов за тысячи миль, но и малейшее изменение в ритме дыхания дочери, спавшей у него на груди. Он знал, когда ей холодно, ещё до того, как её кожа покрывалась мурашками. Он чувствовал её голод раньше, чем она успевала издать первый требовательный звук.

В один из таких дней, когда золотой свет Асгарда был особенно ярким, на мосту Биврест появился Тор. Он не был один — рядом с ним, стараясь подражать тяжелой походке отца, шла Труд. Дочь Громовержца была уже подростком, в её глазах горел тот же неукротимый огонь, что и у Тора, а за спиной висел тренировочный щит.

– Гляди, Труд, – прогудел Тор, указывая на Хеймдалля, который как раз поправлял меховое одеяло в люльке Гулльтоппра. – Наш самый грозный страж снова занят важными государственными делами.

Труд подошла ближе, с любопытством разглядывая маленькую Эйру. Девочка в этот момент пыталась поймать солнечного зайчика, плясавшего на эфесе отцовского меча.

– Она такая крошечная, – удивлённо прошептала Труд. – Дядя Хеймдалль, а правда, что её глаза светятся так же, как мост?

Хеймдалль выпрямился, окинув Труд своим холодным, но на этот раз лишённым привычного презрения взглядом.

– Правда, – коротко ответил он. – И видит она ими гораздо больше, чем ты можешь себе представить.

Эйра, услышав голос незнакомки, обернулась. Её радужные глаза вспыхнули, переливаясь от нежно-голубого до глубокого фиолетового. Она уставилась на Труд, и та невольно отступила на шаг, чувствуя, как этот младенческий взор прошивает её насквозь.

– Она... она смотрит так, будто знает, что я сегодня стащила лишнее яблоко из садов Идунн, – пробормотала Труд, нервно поправляя пояс.

Хеймдалль позволил себе тень усмешки.

– Она знает. Но она не выдаст, если ты принесешь ей в следующий раз кусочек того самого яблока.

Тор расхохотался, хлопнув себя по бедрам. Его смех эхом разнесся над бездной под мостом.

– Видишь, Хеймдалль? Дети делают нас мягче. Даже тебя, старого сухаря.

– Мягче? – Хеймдалль мгновенно посерьезнел, и его аура стала острой, как бритва. – Ошибаешься, Тор. Она не сделала меня мягче. Она сделала меня беспощадным. Раньше я защищал Асгард, потому что так велел долг. Теперь я защищаю его, потому что в нём дышит она. Если кто-то посмеет угрожать этому миру, я не просто убью его. Я сотру саму память о его существовании во всех девяти мирах.

Тор перестал смеяться. Он увидел в глазах Стража нечто такое, что заставило даже его, победителя великанов, почувствовать холодок в груди. Это была не просто верность трону — это была первобытная, абсолютная ярость отца.

– Я понимаю тебя, – тихо сказал Тор, положив руку на плечо дочери. – Больше, чем кто-либо другой в этом золотом гадюшнике.

Их разговор прервал резкий звук. Это не был Гьяллархорн, но Хеймдалль внезапно дернулся, его голова повернулась в сторону дворца Одина. Его зрачки сузились, превратившись в тонкие вертикальные щели.

– Что такое? – Тор мгновенно перехватил рукоять Мьёльнира.

– Бальдр, – выплюнул Хеймдалль. – Он идет сюда. И его мысли... они полны яда.

Через минуту на мосту показался Бальдр. Его походка была неровной, он то и дело потирал лицо, словно пытаясь содрать с него невидимую маску. Безумие, вызванное отсутствием чувств и вечной скукой, прогрессировало в нём с каждым днем. За ним тенью следовал Один, чей ворон Хугин кружил над головой, словно предвещая бурю.

– Снова семейный совет? – Бальдр остановился в нескольких шагах, кривя рот в неприятной ухмылке. – Тор, ты привел свою девчонку посмотреть на это чудо природы? Покажи-ка мне её поближе, Хеймдалль. Говорят, её глаза — это ключ к тайнам Бивреста. Может, если их выколоть, я наконец-то что-нибудь почувствую?

Тор шагнул вперед, преграждая путь брату, но Хеймдалль был быстрее. Он не обнажил меч, но воздух вокруг него задрожал от магического напряжения. Гулльтоппр зарычал, прижимая уши к черепу.

– Ещё одно слово, Бальдр, – голос Хеймдалля был подобен треску льда в лютую стужу. – И я вырву твой язык раньше, чем ты успеешь закончить фразу.

– О, как страшно! – Бальдр раскинул руки в стороны. – Ты забыл? Я неуязвим. Ничто в этом мире не может причинить мне вреда. Ни твой гнев, ни твой клинок.

– Твоему телу — возможно, – Хеймдалль сделал шаг навстречу, его глаза сияли ослепительным белым светом. – Но твоя душа... я вижу её, Бальдр. Она черная, гнилая и полная дыр. Я могу заставить тебя видеть кошмары, от которых ты будешь молить о смерти, даже если не сможешь умереть. Я запру тебя в твоей собственной голове, где ты будешь чувствовать каждую крупицу боли, которую причинил другим.

Бальдр замер. Его самоуверенность пошатнулась. Он знал, что Хеймдалль обладает способностями, которые выходят за рамки обычного предвидения. Страж мог манипулировать сознанием, если того хотел.

– Довольно, – раздался сухой голос Одина.

Всеотец подошел к ним, опираясь на Гунгнир. Его единственный глаз внимательно изучал Хеймдалля, затем переключился на Эйру, которая, вопреки ожиданиям, не плакала. Она смотрела на Одина с каким-то странным, почти осознанным спокойствием.

– Хеймдалль, ты забываешься, – произнес Один. – Бальдр — мой сын и твой принц.

– А она — моя дочь, Всеотец, – отрезал Страж. – И в ней течет кровь, которая древнее многих твоих законов. Если ты позволил Бальдру потерять рассудок, это твоя вина. Но я не позволю ему изливать своё безумие на моего ребенка.

Один промолчал. Он видел нити судьбы, и в этих нитях Эйра была странным, ярким пятном, которое он не мог до конца расшифровать. Она была аномалией, рожденной из желания того, кто никогда не должен был ничего желать, кроме службы.

– Забирай своего брата, Тор, – приказал Один, не сводя глаз с Хеймдалля. – Ему нужно отдохнуть.

Тор, не говоря ни слова, схватил сопротивляющегося Бальдра за шиворот и потащил прочь. Труд последовала за ними, бросив на Эйру последний, сочувствующий взгляд.

Когда они остались одни, Один подошел к самому краю моста, глядя на туманные дали Мидгарда.

– Ты понимаешь, что ты сделал, Хеймдалль? – спросил он тихо. – Ты создал слабость. Враги узнают о ней. Йотуны, ваны... они поймут, что Страж Бивреста теперь имеет уязвимое место.

– Это не слабость, – Хеймдалль подошел к люльке и взял Эйру на руки. Она немедленно ухватилась за его палец. – Это якорь. Теперь мне есть за что сражаться, когда наступит Рагнарёк. Я не просто буду стоять на посту. Я буду стоять насмерть.

Один обернулся. В его взгляде промелькнуло нечто, похожее на уважение, смешанное с глубокой печалью.

– Рагнарёк придет, Хеймдалль. И когда он придет, этот ребенок будет первой целью. Ты готов к этому?

– Я вижу будущее, Один. И я вижу, как она стоит на руинах этого мира, когда всё закончится. Она — не слабость. Она — продолжение.

Всеотец кивнул, словно принимая этот ответ, и исчез в вихре вороньих перьев.

Хеймдалль остался один на мосту. Ветер развевал его светлые волосы, а внизу, под прозрачными плитами Бивреста, бушевали океаны и плыли облака чужих миров. Он прижал Эйру к себе, чувствуя её тепло и тихий лепет.

– Они не понимают, – прошептал он ей. – Они думают, что боги должны быть холодными, как звезды. Но без тепла звезды гаснут.

Эйра вдруг подняла руку и коснулась его щеки. Её крошечные пальчики были удивительно нежными. В её радужных глазах Хеймдалль увидел отражение самого себя — не сурового воина, не высокомерного слуги Одина, а просто отца.

– Эйра, – позвал он её по имени.

Она улыбнулась, показав первые два зубика, и издала звук, похожий на "да".

Хеймдалль замер. Его сердце, которое он считал сделанным из камня и золота, пропустило удар. В этот момент он понял, что готов предать Одина, разрушить Асгард и сразиться со всеми чудовищами Хельхейма, если это потребуется, чтобы сохранить эту улыбку.

Он снова закрепил перевязь и вскочил на Гулльтоппра. Ему нужно было закончить патруль. Он ехал по краю золотого города, и жители Асгарда, видевшие его, невольно замолкали. Они видели Стража, чья мощь теперь казалась удвоенной.

Проезжая мимо тренировочных площадок, он заметил Труд. Она махала ему рукой, а рядом с ней стояла Сиф, жена Тора. Сиф смотрела на Хеймдалля с пониманием и какой-то тихой грустью. Она знала, что такое материнская любовь, и видела, что Хеймдалль сейчас проходит через то же самое преображение.

Вечер опустился на Асгард медленно, укрывая золотые крыши фиолетовыми тенями. Хеймдалль вернулся в свои покои — единственное место, куда он не впускал никого, кроме доверенных слуг, приносивших еду.

Он уложил Эйру в кроватку, сделанную из редкого белого дерева и выстланную пухом полярных сов. Она быстро заснула, утомленная дневными впечатлениями.

Хеймдалль сел рядом, не снимая доспехов. Он не спал. Ему не нужен был сон в обычном понимании. Он сидел и слушал.

Он слышал, как Тор спорит с Сиф в Трудванге. Слышал, как Бальдр крушит мебель в своих покоях, проклиная свою неуязвимость. Слышал, как Один шепчется с тенями в глубине своего хранилища.

Но громче всего для него звучало ровное, спокойное дыхание маленькой девочки. Этот звук был для него важнее, чем шум всех девяти миров.

В какой-то момент он почувствовал чужое присутствие. Это было не физическое тело, а магический след. Кто-то пытался заглянуть в его покои через астральный план.

Хеймдалль мгновенно выставил ментальный щит. Его глаза вспыхнули фиолетовым, и он увидел тонкую нить магии, тянущуюся из Ванахейма.

– Фрейя, – прошептал он.

Бывшая королева ванов, изгнанная и лишенная крыльев, всё ещё обладала великим искусством сейда. Она пыталась увидеть ребенка.

– Что тебе нужно, ведьма? – спросил он в пустоту, зная, что она его услышит.

– Я просто хотела увидеть ту, о ком шепчутся деревья в моем лесу, – раздался в его голове мягкий, печальный голос Фрейи. – Ребенок, рожденный без любви, но окруженный такой силой... Хеймдалль, ты не сможешь вечно прятать её.

– Ей не нужно прятаться. Она под моей защитой.

– Защита — это клетка, – ответила Фрейя. – Ты строишь вокруг неё стены из своего страха. Но она — дитя радуги. Ей нужно будет летать.

– Она будет летать, когда я решу, что небо безопасно, – отрезал Хеймдалль.

– Небо никогда не будет безопасным для богов. Помни об этом.

Связь оборвалась. Хеймдалль остался в тишине. Слова Фрейи задели какую-то струну в его душе. Он посмотрел на спящую Эйру. Её светлый пушок на голове светился в полумраке.

Он знал, что она права. Рано или поздно Эйра захочет выйти за пределы его опеки. Она захочет увидеть Мидгард, потрогать снег в Йотунхейме, услышать песни эльфов в Альфхейме. И он не сможет ей запретить.

Но до того дня он будет её крепостью. Он будет её глазами и ушами.

Хеймдалль протянул руку и осторожно поправил одеяльце. В этот момент он почувствовал странное спокойствие. Пять тысяч лет он искал смысл своего существования в служении другим, в бесконечном наблюдении за чужими жизнями. И только теперь, глядя на этот крошечный сверток, он понял, что его истинное предназначение только начинается.

– Спи, маленькая радуга, – прошептал он. – Пока я жив, ни одна тень не коснется твоего сна.

За окном Асгард сиял в свете звезд, но для Хеймдалля весь свет мира теперь был сосредоточен здесь, в этой комнате. Он снова занял свой пост у окна, глядя на Биврест, готовый в любую секунду отразить любую угрозу. И в его сердце, впервые за тысячелетия, не было пустоты. Там была любовь — грозная, острая и вечная, как сама магия асов.