Хз
Шёпот грядущего в зеркале судьбы
– Папа, смотри! Я могу заставить их танцевать!
Эйра стояла посреди тренировочного зала, и её маленькие ладошки были направлены на дюжину деревянных тренировочных мечей, висевших на стене. Хеймдалль, прислонившись к колонне, наблюдал за дочерью. Ей едва исполнилось семь, но она уже не была тем пухлым младенцем, которого он носил в кожаной перевязи. Она была тонкой, гибкой и пугающе проницательной.
Под её пристальным взглядом мечи начали мелко дрожать. Воздух вокруг девочки заискрился, напитываясь тем самым радужным сиянием, которое исходило от её глаз. Один из мечей сорвался с крепления и плавно поплыл по воздуху, описывая дугу вокруг её головы.
– Достаточно, Эйра, – Хеймдалль подошел ближе и мягко коснулся её плеча. – Магия сейда — это не игрушка для танцев. Ты тратишь силы на фокусы, вместо того чтобы концентрироваться на защите своего разума.
Девочка опустила руки, и меч с глухим стуком упал на каменный пол. Она обернулась, и её глаза, переливающиеся сейчас густым индиго, смотрели на отца с легким вызовом.
– Но Труд говорит, что настоящие воины должны уметь нападать! Она уже тренируется с настоящим щитом, а я только и делаю, что слушаю тишину и пытаюсь закрыться от "шума".
Хеймдалль присел перед ней на одно колено, игнорируя лязг своих золотых доспехов. Он взял её крошечные ладони в свои огромные, мозолистые руки.
– Труд — дочь Громовержца. Её сила в её руках и её ярости. Твоя сила, Эйра, в том, что ты видишь мир до того, как он успеет причинить тебе боль. Если ты научишься контролировать свой взор, тебе никогда не понадобится щит, потому что ни один враг не сможет даже замахнуться на тебя.
– Но иногда шум такой громкий, папа, – голос девочки дрогнул, и её глаза на мгновение стали бесцветными, как зимнее небо. – Сегодня утром, когда Один проходил мимо... в его голове было столько вороньего карканья и запаха старой крови. Мне хотелось закрыть уши и убежать.
Хеймдалль почувствовал, как внутри него шевельнулся холодный гнев. Он знал, что Всеотец всё чаще бросает взгляды на его дочь, пытаясь понять, как использовать её уникальный дар.
– Когда он рядом, думай о мосте, – тихо посоветовал Хеймдалль. – Думай о том, как гудит Биврест под копытами Гулльтоппра. Создай этот звук внутри себя, и он заглушит любого бога.
Их уединение было прервано тяжелыми шагами. В зал вошел Тор. Он выглядел непривычно хмурым, его рыжая борода была спутана, а от плаща пахло озоном и гарью.
– Хеймдалль, – прогудел он, кивнув Стражу. – Эйра, крошка, Труд ищет тебя в садах. Она нашла какое-то гнездо странных птиц из Ванахейма и клянется, что они умеют ругаться на языке йотунов.
Эйра радостно вскрикнула и, забыв о недавней усталости, бросилась прочь из зала, на бегу крикнув:
– Спасибо, дядя Тор!
Когда топот её ножек затих, Тор повернулся к Хеймдаллю. Его лицо стало еще мрачнее.
– Один созывает совет. И он хочет, чтобы ты привел её.
Хеймдалль медленно выпрямился, его пальцы непроизвольно легли на рукоять Хофуда.
– Нет.
– Он не спрашивает, друг мой, – Тор подошел ближе, понизив голос до басовитого шепота. – Он говорит, что в Мидгарде начались странные колебания. Что-то пробуждается, и его взор не может пробиться сквозь туман. Он думает, что глаза Эйры увидят то, что скрыто от него.
– Она ребенок, Тор! – голос Хеймдалля резанул воздух, как клинок. – Я не позволю ему использовать её как живое зеркало для его паранойи. Она не инструмент.
– Я знаю, – Тор положил тяжелую руку на плечо Стража. – Но ты же знаешь нашего отца. Если ты откажешься, он найдет способ заставить тебя. Или, что еще хуже, пошлет Бальдра "пригласить" её.
Хеймдалль стиснул зубы так, что послышался хруст. Он вспомнил лицо Бальдра в лесу и ту ядовитую ненависть, которую тот питал к маленькой девочке.
– Я пойду один. Я скажу ему всё, что он хочет знать. Мой взор всё еще острее любого в девяти мирах.
– Он скажет, что ты предвзят, – Тор вздохнул. – Хеймдалль, послушай. Я буду там. Сиф будет там. Мы не дадим ему обидеть её. Но если ты пойдешь на открытый конфликт сейчас, он может забрать её у тебя под предлогом "обучения во дворце".
Эта угроза была самой реальной и самой страшной. Хеймдалль представил Эйру в холодных залах Одина, в окружении его лживых слов и бесконечных манипуляций. Этого он допустить не мог.
– Хорошо, – выплюнул Хеймдалль. – Мы придем. Но если он хотя бы попытается напугать её своей магией, я снесу ворота этого дворца.
– Договорились, – Тор хлопнул его по плечу. – Встретимся через час.
Хеймдалль нашел Эйру в садах. Она сидела на траве рядом с Труд, и обе девочки завороженно слушали, как маленькая пестрая птица действительно изрыгала потоки гортанных звуков, удивительно похожих на брань великанов.
– Эйра, – позвал он.
Девочка обернулась, и её радость мгновенно сменилась тревогой. Она чувствовала напряжение, исходившее от отца, как жар от печи.
– Нам нужно пойти к Всеотцу, – сказал он, стараясь придать голосу спокойствие. – Он хочет спросить тебя о кое-чем.
– О тех серых птицах в его голове? – спросила Эйра, поднимаясь и отряхивая платье.
– Нет, милая. О мире людей. Помнишь, я рассказывал тебе про Мидгард?
Труд тоже встала, нахмурившись.
– Мой отец сказал, что там сейчас неспокойно. Дядя Хеймдалль, я пойду с вами?
– Нет, Труд, – Хеймдалль мягко улыбнулся дочери Тора. – Иди к матери. Нам с Эйрой нужно быть там вдвоем.
Тронный зал Одина встретил их тяжелым запахом благовоний и холодом вечности. Всеотец восседал на Хлидскьяльве, его единственный глаз светился тусклым, опасным светом. По бокам стояли Тор и Бальдр. Последний, увидев вошедших, растянул губы в кривой усмешке, но, встретившись взглядом с Хеймдаллем, быстро отвел глаза.
Хеймдалль вел Эйру за руку, чувствуя, как её маленькие пальчики дрожат. Он сжал их крепче, передавая ей свою уверенность.
– Подойди ближе, дитя, – голос Одина эхом разнесся под сводами.
Эйра сделала несколько шагов вперед, остановившись прямо перед возвышением. Она не склонила головы. Хеймдалль научил её, что страж склоняется только перед долгом, а она — дочь стража.
– Хеймдалль говорит, что твои глаза видят то, что недоступно даже богам, – Один наклонился вперед, опираясь на Гунгнир. – Скажи мне, маленькая Эйра, что ты видишь, когда смотришь на далекие берега Мидгарда?
Эйра замерла. Её глаза начали менять цвет, становясь прозрачно-белыми, как туман над озером. Она смотрела не на Одина, а сквозь него, сквозь стены Асгарда, сквозь саму ткань реальности.
– Там... холодно, – прошептала она. – Но это не тот холод, который приносит зима. Это холод, который съедает свет. Я вижу человека... нет, не человека. У него на лице красные знаки, как шрамы от огня. И с ним мальчик.
Хеймдалль почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он сам видел этого пришельца из далеких земель, но до сих пор не придавал ему значения.
– Что они делают? – быстро спросил Один, его голос стал резким.
– Они идут в горы, – продолжала Эйра, её голос стал монотонным, словно она читала древнее пророчество. – Мальчик несет лук, а мужчина... у него за спиной топор, который пахнет льдом и слезами. Но за ними идет тень. Большая, крылатая тень.
– Фрейя, – пробормотал Бальдр, и в его голосе послышалось непривычное беспокойство.
– Нет, – Эйра вдруг вскрикнула и закрыла глаза руками. – Шум! Он такой громкий! Как будто сотни зеркал разбиваются одновременно!
Хеймдалль в один прыжок оказался рядом с дочерью, подхватывая её на руки и прижимая к своей груди. Его аура вспыхнула, создавая защитный кокон, отсекающий внешние влияния.
– Довольно! – рявкнул он на Одина. – Она сказала достаточно.
– Она видит Фимбулвинтер раньше срока, – Один поднялся с трона, его лицо было бледным. – Хеймдалль, ты понимаешь, что это значит? Твоя дочь только что подтвердила то, чего я боялся больше всего. Нити судьбы обрываются.
– Мне плевать на твои нити, Всеотец, – Хеймдалль развернулся, собираясь уходить. – Я предупреждал тебя. Это был первый и последний раз, когда она выступает в роли твоего оракула.
– Ты не можешь просто уйти! – Бальдр сделал шаг вперед, преграждая путь. – Она — собственность Асгарда! Она должна служить...
Хеймдалль даже не достал меч. Он просто посмотрел на Бальдра. В этом взгляде была такая концентрированная, ледяная ненависть, что Бальдр невольно отшатнулся, споткнувшись о ступеньку трона.
– Она — моя дочь, – тихо произнес Хеймдалль. – И если ты еще раз назовешь её "собственностью", я сделаю так, что твоё бессмертие станет для тебя вечной пыткой в недрах Хельхейма.
Тор шагнул между ними, его рука легла на молот, но смотрел он на Бальдра.
– Дай им пройти, брат. Ты сегодня и так наговорил лишнего.
Один не пытался их остановить. Он стоял у своего трона, погруженный в собственные мрачные думы, глядя вслед уходящему Стражу.
Когда они вышли на свежий воздух, Эйра понемногу начала приходить в себя. Её глаза вернули свой привычный радужный цвет, хотя в них всё еще дрожали слезы.
– Папа, тот человек с топором... он очень сердитый, – прошептала она, уткнувшись ему в шею. – Но он не злой. Он просто защищает своего сына. Так же, как ты меня.
Хеймдалль остановился у края моста. Гулльтоппр, почувствовав хозяина, подошел к ним и тихо зафыркал, тычась мордой в плечо девочки.
– Да, Эйра. Он защищает своё. И я буду защищать своё.
– Папа, а почему Один так испугался? Что такое Фимбулвинтер?
Хеймдалль посадил её на спину зверя и сам сел позади, обнимая её.
– Это просто долгая зима, милая. Но не бойся. Пока я рядом, ни один снег не занесет твой путь.
Они ехали по Бивресту, и под копытами Гулльтоппра пела радуга. Хеймдалль смотрел вдаль, туда, где за горизонтом скрывался Мидгард. Он знал, что слова Эйры изменили всё. Мир, который он знал пять тысяч лет, начал рушиться. Боги волновались, пророчества сбывались, и тени прошлого сгущались над Асгардом.
Но когда Эйра обернулась и улыбнулась ему, показав на летящую мимо золотую стрекозу, Хеймдалль почувствовал странную легкость. Его долг перед Одином таял, как весенний снег. Теперь у него был другой закон.
– Папа, а мы завтра снова пойдем в лес с Труд? – спросила она, когда они подъезжали к своему дому.
– Пойдем, – ответил Хеймдалль, и в его голосе впервые за долгое время послышалась настоящая теплота. – И я научу тебя, как слушать не только шум, но и музыку ветра. Чтобы ты больше никогда не пугалась.
Этой ночью Хеймдалль долго не мог уснуть. Он сидел на балконе своих покоев, глядя на звезды. Его острый слух улавливал шепот Одина во дворце — Всеотец уже строил планы, как подготовиться к встрече с "человеком с топором". Он слышал, как Бальдр точит ножи, выплескивая свою ярость на неодушевленные предметы.
Но важнее всего был тихий сонный лепет Эйры из соседней комнаты. Она видела будущее, и это будущее было пугающим. Но Хеймдалль знал одно: что бы ни принес Фимбулвинтер, какие бы боги ни пали и какие бы миры ни сгорели, он будет стоять между ней и тьмой.
Он больше не был просто Стражем Асов. Он был отцом. И в этом была его высшая сила и его единственная истина.
Утром, когда первые лучи солнца коснулись шпилей Асгарда, Хеймдалль уже был на ногах. Он смастерил для Эйры новый оберег из белого золота и слезы великана, который должен был помочь ей фильтровать видения.
– Надень это, – сказал он, повязывая шнурок на её шею. – Это поможет тебе слышать только то, что ты хочешь слышать.
Эйра коснулась металла, и её лицо просветлело.
– Ой, папа! Стало так тихо... как будто я под водой, но могу дышать.
– Это и есть твоя защита, – Хеймдалль поцеловал её в лоб. – А теперь беги к Труд. Она обещала показать тебе, как её отец вызывает молнии, когда злится. Только не подходите слишком близко.
Он смотрел, как она убегает, её маленькая фигурка светилась в утреннем тумане. Хеймдалль знал, что впереди их ждут тяжелые времена. Он видел, как нити судьбы сплетаются в тугой узел вокруг его дочери. Но он также видел то, чего не заметил Один: в конце всех пророчеств, на пепелище старого мира, была надежда. И эта надежда имела радужные глаза и светлый пушок на голове.
Страж Бивреста глубоко вздохнул, расправил плечи и пошел к своему посту. Гьяллархорн висел на его поясе, готовый в любой момент возвестить о конце времен. Но пока рог молчал, и Хеймдалль собирался наслаждаться каждой минутой этой тишины, которую подарила ему его маленькая Эйра.
– Пусть приходят, – прошептал он, глядя на бескрайние просторы миров. – Я увижу их. Я всех их увижу. И никто из них не пройдет мимо меня к ней.
Мир богов мог катиться к закату, но для Хеймдалля солнце только взошло. И это солнце звали Эйра.