← Назад к обзору

хз

Танцы на краю пропасти

– Ты понимаешь, что это твой последний шанс остановиться? – Катя перехватила руку Маши, когда та потянулась за третьим шотом текилы. – Маш, посмотри на меня. Ты не просто играешь с огнем, ты прямо сейчас обливаешься бензином и чиркаешь спичкой.

Маша резко отставила пустой бокал и рассмеялась. Смех получился хриплым, надломленным. Алкоголь уже ударил в голову, превращая страх в какое-то извращенное чувство всемогущества. Ей казалось, что если она сейчас остановится, то просто рассыплется на куски от того давления, которое оказывал на неё Максим.

– Он думает, что может купить весь город, Кать, – Маша наклонилась к подруге, обдавая её запахом спиртного и дорогих духов. – Он думает, что если он запретит мне вход в один клуб, я запрусь дома и буду вязать ему носки? Нет. Я живая. Я хочу дышать.

– Ты дышишь перегаром и адреналином, – Катя покачала головой, оглядываясь по сторонам. – Это место... оно странное. Тут контингент совсем другой. Видишь тех парней у стены? Они с тебя глаз не сводят. И это не те мажоры из «Инферно», которые разбежались от одного вида твоего Макса. Это волки, Маша.

Маша проследила за взглядом подруги. У дальней стены, в тени, стояла группа мужчин в кожаных жилетах с нашивками какого-то мотоклуба. Они не танцевали, не смеялись. Они просто наблюдали. Один из них, с густой бородой и шрамом через всю бровь, медленно поднял стакан, салютуя Маше.

Она не отвела взгляд. Напротив, она вызывающе поправила майку, которая без бюстгальтера облепила её грудь так, что каждое движение было манифестом.

– Пусть смотрят, – бросила она. – Я имею право на внимание.

Тем временем бармен за стойкой, крепкий парень по имени Илья, старательно протирал стакан, не сводя глаз с миниатюрной брюнетки. Он узнал её сразу. Артем, его брат, скидывал ему фото этой девчонки еще полгода назад с короткой припиской: «Собственность Макса. Видишь её одну — звони не раздумывая».

Илья знал Максима. Знал его тяжелый кулак и ту ледяную ярость, которая превращала его в стихийное бедствие. Он не хотел проблем в своем баре, но еще больше он не хотел объяснять Максу, почему промолчал.

Достав телефон, Илья спрятался за стойкой и набрал номер.

– Макс? Это Илья из «Затмения». Твоя здесь. Да, опять в хлам. И слушай... тут «Стервятники» ошиваются. Те самые, из северного филиала. Они уже на неё нацелились. Давай быстрее, пока они не решили, что она ничья.

На другом конце линии послышался звук, напоминающий скрежет металла по стеклу. Максим не ответил ни слова, просто сбросил вызов. Илья знал этот звук — это был скрежет зубов человека, который готов убивать.

В баре музыка сменилась на тяжелый, тягучий рок. Маша, уже едва стоявшая на ногах, вышла в самый центр круга. Её движения были рваными, хаотичными. Она чувствовала себя птицей, вырвавшейся из клетки, не понимая, что летит прямо в пасть хищнику.

– Эй, куколка, – к ней подошел тот самый бородач со шрамом. Его рука, покрытая татуировками, бесцеремонно легла ей на талию, проскальзывая под майку. – Ты слишком хороша, чтобы танцевать в одиночестве. Твой папик потерял поводок?

Маша попыталась оттолкнуть его, но её руки были слабыми, а сознание плыло.

– Отвали... – пробормотала она, пытаясь сфокусировать взгляд. – Я не... я не одна.

– Да неужели? – парень осклабился, подмигивая своим друзьям, которые уже обступали их плотным кольцом. – Что-то я не вижу рядом никого, кто мог бы мне помешать. Пойдем, проветримся. У меня на заднем дворе отличный байк, тебе понравится.

Он потянул её к выходу, и Маша почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Страх, настоящий, холодный страх, наконец-то пробил алкогольную завесу.

– Отпусти! Мне больно! – вскрикнула она, когда он сильнее сжал её предплечье.

Катя попыталась вмешаться, но один из друзей бородача просто преградил ей путь, выставив вперед мощную грудь.

– Остынь, девочка. Твоя подруга хочет повеселиться с настоящими мужчинами.

И в этот момент входная дверь бара буквально вылетела с петель. Грохот перекрыл даже музыку. На пороге стоял Максим.

Он выглядел как воплощение самой смерти. Его русые волосы были растрепаны ветром, темные глаза горели нечеловеческим огнем, а на скулах ходили желваки. Он даже не стал оглядываться. Его взгляд мгновенно нашел Машу в тисках бородача.

– У тебя есть ровно три секунды, чтобы убрать от неё свои кости, – голос Максима был негромким, но от него по спине всех присутствующих пробежал мороз.

Бородач замер. Он узнал Максима. В мире байкеров имя этого человека произносили с уважением и опаской.

– О, Макс, – парень попытался изобразить усмешку, не выпуская Машу. – Не знал, что это твоя зазноба. Она ведет себя так, будто ищет приключений. Мы просто хотели помочь...

– Раз... – Максим начал движение. Он шел медленно, и толпа расступалась перед ним, как перед ледоколом.

– Слушай, мужик, не кипятись...

– Два... – Максим уже был в паре метров. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели.

– Да забирай свою шлюху! – бородач резко толкнул Машу в сторону Максима, надеясь выиграть время и достать нож из-за пояса.

Маша, не удержавшись на ногах, полетела вперед. Максим подхватил её одной рукой, прижимая к себе, а второй нанес короткий, сокрушительный удар в челюсть бородача. Послышался отчетливый хруст кости. Мужчина рухнул на пол, как подкошенный.

Его друзья дернулись было вперед, но Максим обвел их таким взглядом, что они замерли на месте.

– Кто еще хочет помочь моей женщине «проветриться»? – прорычал он.

Желающих не нашлось. Максим посмотрел на Машу. Она висела в его руках, полуобморочная, с размазанной тушью и испуганными глазами. В её взгляде читалось всё: и раскаяние, и ужас, и та самая любовь, которая была их общим проклятием.

– Ты... – Максим задохнулся от ярости, глядя на её майку и осознавая, что она снова сделала это. Снова вышла из дома без белья, зная, что это сводит его с ума.

Он не стал ничего говорить. Он просто перекинул её через плечо, как делал это уже не раз.

– Максим! Пусти! Я сама! – она слабо забила ногами, но он лишь сильнее прижал её к себе.

– Закрой рот, Маша, – процедил он. – Если ты сейчас скажешь хоть слово, я выпорю тебя прямо здесь, перед всеми этими ублюдками.

Он вынес её из бара. Ночной воздух хлестнул по лицу, немного протрезвляя Машу. Он донес её до своего байка и буквально швырнул на сиденье, удерживая за плечи.

– Ты хоть понимаешь, что ты сделала? – он орал ей прямо в лицо, и его крик был громче рева моторов на соседней трассе. – Ты понимаешь, что эти люди сделали бы с тобой через пять минут? Ты думала о чем-нибудь, кроме своего тупого упрямства?!

– Я хотела... я хотела быть свободной! – выкрикнула она, заливаясь слезами. – Ты душишь меня, Макс! Ты запрещаешь мне всё!

– Я запрещаю тебе подохнуть в канаве с перерезанным горлом! – он ударил кулаком по бензобаку, отчего металл жалобно звякнул. – Я предупреждал тебя сегодня утром. Я сказал, что обратной дороги не будет.

Он рывком надел на неё шлем, не заботясь о том, что ремешок больно впился в подбородок. Сам сел вперед, завел мотор и сорвался с места так, что переднее колесо байка на секунду оторвалось от асфальта.

Они не поехали домой. Максим гнал в сторону заброшенных складов на окраине города. Ветер свистел в ушах, и Маша, вцепившись в его талию, чувствовала, как его тело буквально вибрирует от напряжения. Она знала, что этот вечер не закончится просто ссорой. Она зашла слишком далеко.

Когда байк остановился в глухом тупике между двумя кирпичными зданиями, Максим заглушил мотор и наступила звенящая тишина. Он слез с байка и рывком стянул с неё шлем.

– Вылезай.

Маша послушно сползла с сиденья. Её ноги подкашивались.

– Макс, пожалуйста... – прошептала она, видя, как он расстегивает свой кожаный ремень.

– Пожалуйста что, Маша? – он медленно наматывал ремень на руку. – Пожалуйста, позволь мне и дальше вытирать о тебя ноги? Пожалуйста, продолжай спасать меня, пока я ищу приключений на свою задницу? Нет. Лимит моего терпения исчерпан.

Он схватил её за руку и развернул спиной к себе, прижимая к холодному металлу байка.

– Ты хотела внимания, Маша? Ты хотела, чтобы тебя все видели? – его голос был холодным, как лед. – Сейчас здесь только я. И ты получишь столько внимания, сколько сможешь вынести.

Первый удар ремнем пришелся по бедрам. Маша вскрикнула, выгибаясь всем телом. Боль была острой, мгновенно протрезвляющей.

– Это за то, что ты соврала мне утром, – произнес он, замахиваясь снова.

Второй удар.

– Это за то, что ты ушла из дома без белья, зная, как я к этому отношусь.

Третий. Четвертый. Маша рыдала, вцепившись пальцами в руль байка. Её джинсы не давали полной защиты, и она чувствовала, как кожа под ними горит огнем. Но самым болезненным был не ремень, а то разочарование и та боль, которую она слышала в его голосе.

– Я люблю тебя, – Максим вдруг остановился и рывком развернул её к себе, хватая за лицо. Его ладони были жесткими, но он смотрел на неё с такой невыносимой нежностью, перемешанной с яростью, что Маша замерла. – Я люблю тебя так, что готов сжечь этот город ради тебя. Но я не позволю тебе уничтожить саму себя. Ты понимаешь это?

– Понимаю... – всхлипнула она, прижимаясь лбом к его груди. – Прости меня, Макс. Я дура. Я такая дура...

Он тяжело вздохнул, утыкаясь носом в её макушку. Ремень выпал из его рук на асфальт. Он обнял её так крепко, что у неё перехватило дыхание.

– Больше никаких клубов, Маша. Никаких «свободных вечеров». Ты будешь под моим присмотром двадцать четыре часа в сутки. Если мне придется уехать — ты будешь заперта. Ты сама довела нас до этого.

– Хорошо, – прошептала она. В этот момент ей было всё равно. Она просто хотела чувствовать его тепло и знать, что он не бросил её там, в том подвале.

Максим поднял её на руки и усадил на байк перед собой, лицом к себе. Её ноги обхватили его талию, а руки замкнулись на шее.

– Теперь мы едем домой, – сказал он, заводя мотор. – И там я закончу то, что начал. Ты не сядешь на стул еще неделю, Маша. Чтобы каждый раз, когда ты захочешь ослушаться, твоё тело напоминало тебе, чья ты.

– Твоя... – выдохнула она, закрывая глаза.

Байк сорвался с места, унося их в темноту ночи. Маша прижималась к Максиму, чувствуя, как адреналин сменяется странным, болезненным спокойствием. Она знала, что их жизнь никогда не будет нормальной. Знала, что его любовь — это цепи. Но в эту ночь она поняла, что без этих цепей она просто не умеет летать.

Когда они подъехали к дому, Максим не стал ждать, пока она слезет. Он подхватил её и понес в подъезд. В лифте он прижал её к зеркальной стене, глядя на их отражение.

– Посмотри на себя, – приказал он.

Маша подняла глаза. Заплаканная, со спутанными волосами, в растерзанной майке. И рядом он — огромный, властный, не оставляющий ей ни единого шанса на побег.

– Ты принадлежишь мне, Маша. Каждой каплей крови. Каждым вдохом. И если ты еще раз решишь это оспорить...

– Я не решу, Макс, – она коснулась губами его колючей щеки. – Обещаю.

Он ничего не ответил, лишь сильнее сжал её бедра. Двери лифта открылись, и они вошли в квартиру, которая снова стала для неё и крепостью, и тюрьмой. Но на этот раз Маша не хотела открывать окна. Она хотела только одного — чтобы этот человек никогда не отпускал её руку, даже если эта рука сжимает ремень.

В спальне Максим бросил её на кровать и начал медленно снимать куртку.

– Раздевайся, – сказал он, и в этом слове больше не было ярости. Только обещание того, что эта ночь будет долгой. – И на этот раз, Маша, я проверю всё. Каждую складку твоей кожи.

Она начала расстегивать джинсы, не сводя с него глаз. Она знала, что завтра ей будет больно, знала, что подруги будут звонить и спрашивать, где она. Но она также знала, что больше не возьмет трубку.

Максим подошел к ней, нависая сверху. Его темные глаза изучали её лицо, ища малейшие признаки протеста. Но он нашел только покорность и немую просьбу.

– Моя девочка, – прошептал он, накрывая её губы своими.

И в этом поцелуе была вся их история — безумная, неправильная, полная боли и страсти, которую никто другой не смог бы понять. Они были двумя частями одного сломанного механизма, который работал только тогда, когда они причиняли друг другу боль, чтобы почувствовать, что они всё еще живы.

Ночь за окном укрывала город своим черным покрывалом, скрывая от посторонних глаз то, как один человек учил другого преданности. И в тишине квартиры слышались только их дыхание и тихий шепот Максима, который повторял одну и ту же фразу, ставшую для Маши законом:

– Только моя. Навсегда.