← Назад к обзору

Хз

Симфония льда и пламени в стакане воды

Тишина в спальне Элариона была особенной — густой, пахнущей высушенной лавандой, старой кожей переплетов и едва уловимым ароматом хвои, доносившимся из приоткрытой форточки. Вика сидела в кресле, наблюдая, как в камине догорают поленья, превращаясь в причудливые алые замки. Она чувствовала, как напряжение последних суток медленно покидает её тело, сменяясь приятной истомой.

Эларион спал уже четвертый час. Его дыхание стало глубоким и мерным, а пальцы, которые он во сне сжимал в кулаки, наконец расслабились. Вика встала, чтобы поправить плед, но в этот момент он пошевелился и открыл глаза. В полумраке его взгляд казался почти черным, но в нем уже не было того мутного, болезненного тумана, который так напугал её вчера.

– Ты всё-таки здесь, – его голос, хоть и тихий, звучал уже гораздо тверже. – Я надеялся, что мне это не приснилось.

– Старосты Гриффиндора не бросают своих деканов на произвол судьбы, – Вика присела на край кровати, коснувшись его щеки тыльной стороной ладони. – Кожа прохладная. Кажется, зелье моей бабушки окончательно победило твое упрямство.

– Не только зелье, – Эларион перехватил её руку и прижал к своим губам. – Твое присутствие действует лучше любого экстракта бадьяна. Знаешь, в бреду мне казалось, что я всё еще на лекции, и пытаюсь объяснить первокурсникам, почему нельзя превращать сову в чернильницу, если она не согласна.

Вика тихо рассмеялась, и этот звук, легкий и искренний, наполнил комнату теплом.

– Ну, судя по тому, что я слышала из гостиной, пока ты спал, первокурсники сейчас больше заняты тем, как отмыть пол от серебристого сока той лианы. Мистер Лонгботтом, кажется, всерьез решил заняться гербологией, чтобы больше ничего случайно не взрывать.

– Бедная Помона, – вздохнул Эларион, пытаясь приподняться на подушках. – Ей понадобится всё её терпение. Помоги мне сесть, Вика. Я чувствую себя так, словно пролежал в стазисе добрую сотню лет.

Она осторожно поддержала его за плечи, чувствуя под тонкими пальцами крепость его мышц. Несмотря на болезнь, в нем всё еще чувствовалась та скрытая сила, которая делала его одним из самых уважаемых дуэлянтов Хогвартса.

– Тебе нужно поесть, – строго заметила она, когда он наконец устроился поудобнее. – Эльфы принесли тыквенный суп и гренки. И не вздумай говорить, что ты не голоден. Это приказ старосты.

– О, я вижу, власть вскружила тебе голову, – подразнил её Эларион, но в его глазах светилось восхищение. – Хорошо, я подчинюсь. Но только если ты разделишь со мной этот пир. Я уверен, ты сама не ела с самого завтрака.

Вика хотела возразить, но предательское урчание в животе выдало её с головой. Она смущенно улыбнулась и взмахнула палочкой, призывая поднос с небольшого столика у окна.

Они ели в уютном молчании, прерываемом лишь тихим стуком ложек о фарфор. В этот момент они не были деканом и старостой, не были фигурами на шахматной доске великой школы магии. Они были просто мужчиной и женщиной, которые нашли друг в друге убежище от бесконечных штормов внешнего мира.

– Знаешь, – заговорил Эларион, отставляя пустую тарелку, – когда я только начинал преподавать, я думал, что Хогвартс — это только стены, знания и дисциплина. Я воздвиг вокруг себя такие же каменные барьеры, как те, что защищают этот замок.

– И что изменилось? – тихо спросила Вика, внимательно глядя на него.

– Появилась ты, – он протянул руку и коснулся пряди её волос, выбившейся из прически. – Сначала я видел в тебе просто способную выпускницу, которая решила остаться в школе на административной должности. Потом — надежную помощницу, которая знала устав факультета лучше меня самого. А потом... потом я понял, что ищу твой взгляд за преподавательским столом каждый вечер. И что тишина в моем кабинете становится невыносимой, если тебя в нем нет.

Вика почувствовала, как к горлу подступил комок. Эларион редко был так откровенен. Его болезнь, казалось, смыла все наносные слои строгости, оставив только обнаженную правду.

– Я тоже это чувствовала, – призналась она, накрывая его руку своей. – Каждый раз, когда ты хмурился над очередным свитком, мне хотелось подойти и разгладить эту морщинку у тебя между бровей. Но я боялась, что ты сочтешь это фамильярностью. Ведь ты — Декан, воплощение гриффиндорской доблести.

– Доблесть — это не только умение махать мечом или палочкой, – Эларион грустно улыбнулся. – Настоящая доблесть — это позволить кому-то увидеть твою слабость. И вчера ты заставила меня быть по-настоящему храбрым.

Он потянулся к ней, и Вика, не раздумывая, подалась навстречу. Их поцелуй был мягким, глубоким, пропитанным нежностью и облегчением. В нем не было страсти, которая сжигает, но было тепло, которое согревает в самую лютую стужу.

Вдруг за дверью послышался какой-то шорох, а затем приглушенный шепот и смех. Вика мгновенно отстранилась, её глаза сузились.

– Кажется, кто-то из твоих львят решил, что коридор перед покоями декана — отличное место для вечерних прогулок, – прошептала она, потянувшись за палочкой.

– Оставь их, – Эларион мягко удержал её за руку. – Пусть погуляют. Филч всё равно их поймает через пять минут, а у меня сегодня нет сил на отработки.

– Нет, – Вика решительно поднялась. – Если я сейчас их не разгоню, завтра весь факультет будет обсуждать, почему староста провела вечер в спальне профессора. Я дорожу твоей репутацией, даже если ты сам о ней забыл.

Она подошла к двери и резко распахнула её. На пороге стояли двое пятикурсников, которые, судя по их виноватым лицам, пытались прокрасться к кухне.

– Мистер Финниган, мистер Томас, – голос Вики прозвучал как щелчок кнута. – Я полагаю, вы заблудились по дороге в свою спальню? Или вам напомнить, что после отбоя нахождение в этом крыле карается неделей чистки котлов у профессора Снейпа?

Мальчишки побледнели и начали что-то лепетать про «забытый учебник» и «просто гуляли».

– Пять баллов с Гриффиндора. Каждому, – отрезала Вика. – А теперь — бегом в гостиную. И если я увижу вас здесь еще раз, я лично прослежу, чтобы Филч выдал вам самые ржавые цепи для полировки.

Когда топот убегающих ног затих, она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело вздыхая.

– Ты была великолепна, – донесся с кровати смешок Элариона. – Иногда я тебя боюсь даже больше, чем Макгонагалл.

– Кто-то же должен держать их в узде, пока ты в отпуске по болезни, – она вернулась к нему, её лицо смягчилось. – Но на сегодня мой лимит строгости исчерпан.

– Иди ко мне, – он похлопал по месту рядом с собой.

Вика заколебалась лишь на секунду, а затем скинула туфли и забралась на кровать, устраиваясь в кольце его рук. Она положила голову ему на грудь, слушая, как его сердце бьется в унисон с её собственным.

– Эларион? – позвала она тихо.

– Да, родная?

– Пообещай мне одну вещь.

– Всё, что угодно.

– Когда ты поправишься... не превращайся снова в ту ледяную статую, которой ты бываешь на занятиях. Оставь хоть немного этого тепла для нас.

Он крепче прижал её к себе, зарываясь лицом в её волосы.

– Обещаю. Больше никаких статуй. По крайней мере, когда мы за закрытыми дверями.

За окном Хогвартса бушевала метель, снежные вихри бились в стекла, пытаясь прорваться внутрь. Но в комнате царил покой. Двое взрослых людей, умудренных опытом и шрамами прошлого, нашли свою тихую гавань. И пока в камине тлели угли, а руки были переплетены, никакая магия мира не могла разрушить это хрупкое, но такое подлинное счастье.

– Знаешь, – пробормотал Эларион, уже засыпая, – я, кажется, понял, почему та лиана пыталась съесть учебник истории.

– Почему же? – сонно отозвалась Вика.

– Потому что история — это то, что уже прошло. А мы с тобой — это то, что происходит прямо сейчас. И это гораздо важнее любых дат и сражений.

Вика улыбнулась, закрывая глаза. Она знала, что завтра будет новый день, полный хлопот, отчетов и шумных учеников. Но она также знала, что теперь она никогда не будет одна. В этом огромном замке, полном тайн и теней, у неё был свой собственный свет — свет, который не гас даже в самые темные ночи.

Спи, мой декан, думала она, засыпая. Твоя староста на посту. И больше ни одна болезнь, ни одна тревога не посмеет переступить порог этого дома, пока мы стоим друг за друга.

Снег продолжал падать, укрывая Хогвартс белым саваном, но в окнах башни Гриффиндора еще долго мерцал мягкий, золотистый свет, свидетельствующий о том, что даже в мире магии самое сильное волшебство — это простая забота и любовь.