← Назад к обзору

Хз что писать

Шёлк, пепел и старые карты

В комнате всё так же пахло «Эрл Греем», но к нему примешался едва уловимый, сладковатый аромат виноградной газировки — вечного спутника Кокичи. Мальчик спал беспокойно: его веки подрагивали, а пальцы то и дело сжимали кружева на юбке Селестии. Она же сидела неподвижно, словно фарфоровая кукла, которой забыли завести механизм. Её рука по-прежнему покоилась на его фиолетовых кудрях, но мысли витали далеко за пределами этой душной, завешанной тяжёлыми шторами спальни.

Селестия Люденберг не привыкла к теплу. В её мире, выстроенном из лжи, азарта и холодных расчётов, близость была слабостью, а искренность — проигрышной ставкой. Но этот ребёнок, этот двенадцатилетний манипулятор, который умудрялся бесить всю академию своим визгливым смехом, сейчас казался ей до странности... уместным. Он был таким же искусственным созданием, как и она сама. Его смирительная рубашка была его доспехами, его ложь — его щитом.

– Селеста-ча-ан... – Кокичи пробормотал это сквозь сон, не открывая глаз. Его голос звучал тихо, без привычных издевательских ноток. – Ты ведь не позволишь им меня забрать?

Селестия замерла. Её красные глаза сузились.

– Кому «им», Кокичи? – спросила она шепотом, зная, что он, скорее всего, её не слышит.

– Монокуме... или тем, кто снаружи... – он сильнее уткнулся лицом в её колени. – Там холодно. Там всё серое. А здесь... здесь у тебя есть чай.

Она вздохнула, и этот вздох был на удивление человеческим. Она знала, о чём он говорит. Внешний мир был для таких, как они, либо полем боя, либо скучной пустыней. Здесь же, в рамках безумной игры, они могли быть королями своих маленьких вымышленных миров.

Кокичи резко распахнул глаза. В тусклом свете свечей его зрачки казались огромными, почти поглощающими радужку. Он быстро сел, отстранившись от неё, и на его лицо мгновенно вернулась привычная маска — широкая, лисья ухмылка.

– Ни-хи-хи! Ты поверила! Ты действительно поверила, что я испугался! Селеста-чан, ты такая милая, когда строишь из себя заботливую мамочку!

Он спрыгнул с кровати и закружился по комнате, его порванные цепочки на рукавах весело звякнули.

– Это была ложь! Я просто притворялся, чтобы посмотреть, расплачешься ты от жалости или нет. Но ты такая холодная, прямо как ледышка в моем стакане с панчем!

Селестия медленно поправила воротник своей блузки, который Кокичи расстегнул ранее. Её лицо снова стало непроницаемым, а веер в руке раскрылся с сухим щелчком.

– Твоё актёрское мастерство оставляет желать лучшего, Кокичи, – холодно заметила она. – Ты слишком переигрываешь в моментах уязвимости. Джентльмен должен знать меру даже в обмане.

Кокичи остановился у столика, где стоял чайный сервиз. Он бесцеремонно взял одну из серебряных ложечек и начал балансировать ею на кончике носа.

– А кто сказал, что я джентльмен? Я — верховный лидер! – Он скосил глаза на ложку. – Кстати, Селеста-чан, я тут подумал... Раз уж мы оба такие великие лжецы, почему бы нам не заключить пари?

Селестия приподняла одну бровь. Азарт был её единственной настоящей страстью, и Ома это прекрасно знал.

– И на что же мы будем играть? В этой академии валюта — жизнь, а я не привыкла делать мелкие ставки.

Кокичи уронил ложку на пол. Звук удара металла о паркет прозвучал неожиданно громко. Он подошёл к ней вплотную, его рост в сто пятьдесят пять сантиметров заставлял его смотреть снизу вверх, но его взгляд в этот момент был тяжёлым, почти взрослым.

– Давай сыграем на правду, – предложил он, и его голос упал до низкого тембра. – Одну настоящую правду. Без загадок, без метафор, без «это была ложь». Если я выиграю, ты снимешь свои шиньоны прямо сейчас и покажешь мне, как ты выглядишь на самом деле.

Селестия почувствовала, как по спине пробежал холодок. Её образ был её крепостью. Показать себя настоящую — Таэко Ясухиро — было равносильно капитуляции.

– А если выиграю я? – она сохранила голос ровным, хотя рука сжала веер чуть крепче.

– Тогда... – Кокичи прикусил губу, делая вид, что раздумывает. – Тогда я расскажу тебе, зачем на самом деле создал свою организацию из десяти тысяч человек. И это будет не та сказка, которую я травлю остальным идиотам.

Селеста молчала несколько секунд, взвешивая риски. Её интуиция игрока кричала о том, что это ловушка, но любопытство — то самое, что заставляло её коллекционировать редкие вещи и странных людей — взяло верх.

– Хорошо, – она кивнула. – Во что будем играть? У меня есть колода карт, запечатанная и проверенная.

– Карты — это скучно! – Кокичи замахал руками. – Ты в них профи, а я не хочу проигрывать только потому, что ты умеешь считать колоду. Давай сыграем в «Верю — не верю», но с условием. Мы будем называть факты о себе, и если другой угадает, ложь это или правда — он получает очко. Играем до трёх.

Селестия слегка улыбнулась. Это было примитивно, но в этом и заключалась сложность. Против Омы обычная логика не работала.

Они уселись за стол друг напротив друга. Свеча между ними догорала, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены.

– Дамы вперед, – Кокичи шутливо поклонился, едва не задев лбом край стола.

Селестия расправила юбку и посмотрела ему прямо в глаза.

– Первый факт, – начала она. – Мой первый крупный выигрыш в подпольном казино составил десять миллионов иен, и я потратила их все на покупку винтажного гардероба из Франции.

Кокичи замер, прищурив свои фиолетовые глаза. Он внимательно изучал её лицо: малейшее движение мускула, наклон головы, блеск в глазах.

– Хм-м... – он протянул руку и коснулся своего шахматного шарфа. – Ты любишь роскошь, это правда. Но ты слишком практична, чтобы спустить всё на одежду. Ты бы вложила часть в недвижимость или... в будущий замок. Так что... я говорю, что это ложь! Часть про сумму — правда, а вот про траты — нет.

Селестия едва заметно сузила глаза.

– Один — ноль в твою пользу, Кокичи. Я действительно вложила большую часть в акции европейских отелей. Твой ход.

Кокичи расплылся в улыбке.

– Окей! Мой факт: я на самом деле ненавижу виноградную газировку. Я пью её только потому, что фиолетовый — мой любимый цвет, и это помогает поддерживать имидж злодея.

Селеста задумалась. Она видела, с каким наслаждением он поглощает этот напиток. Но знала ли она его вкус? Ома был мастером самовнушения. Он мог заставить себя любить то, что ненавидит, если это служило его целям. Однако...

– Я говорю, что это ложь, – произнесла она. – Ты слишком капризен в еде, чтобы пить то, что тебе противно, даже ради имиджа.

– Ни-хи-хи! Правильно! – Кокичи хлопнул в ладоши. – Я обожаю эту газировку! Она сладкая, как победа. Один — один!

Игра продолжалась. Атмосфера в комнате накалялась. Они обменивались фактами, которые балансировали на грани абсурда и пугающей реальности. Селеста призналась, что однажды чуть не проиграла свои волосы в споре (правда), а Кокичи заявил, что его костюм — это подарок от бывшего заключенного (ложь, он сшил его сам, хоть и криво).

Счёт стал два — два. Наступил решающий раунд.

– Мой ход, – голос Селестии стал тихим. – Моя мечта о замке и слугах-мужчинах в костюмах — это не просто каприз. Это способ сбежать от воспоминаний о детстве в крошечной квартире, где пахло дешевой лапшой и нестиранным бельем.

Кокичи перестал улыбаться. Его глаза стали пронзительными, почти нечеловеческими. Он смотрел на неё так, словно пытался заглянуть в самую душу, прорваться сквозь слои кружев и пудры.

– Ты... – он запнулся. – Ты сейчас не играешь, Селеста-чан. Это правда.

Она кивнула, не отводя взгляда.

– Три — два. Я выиграла, Кокичи.

Мальчик на мгновение выглядел потерянным. Его плечи опустились, и он снова стал выглядеть на свои двенадцать лет. Худощавый, невысокий, в нелепой белой рубашке, которая была ему велика.

– Ну... правила есть правила, – он вздохнул и уселся поудобнее. – Ты хочешь знать правду о моей организации? О моих десяти тысячах последователей?

Селестия откинулась на спинку стула, сложив руки на коленях.

– Я слушаю.

Кокичи посмотрел на свои руки. Его пальцы нервно теребили кольцо на цепочке.

– Их нет, – просто сказал он. Его голос был низким и лишенным всяких эмоций. – Нет никаких десяти тысяч. Нас всего десять человек. Мы просто группа подростков, которые считали, что мир — это скучное место, и решили сделать его интереснее. Мы никогда не совершали преступлений... ну, кроме мелких краж и дурацких розыгрышей. Мы просто хотели, чтобы нас заметили. Чтобы нас боялись, потому что бояться — значит уважать.

Он поднял голову, и в его глазах блеснули слезы, которые он тут же попытался скрыть за быстрой ухмылкой.

– Я всё выдумал, Селеста-чан. Весь этот масштаб. Потому что маленький мальчик с девятью друзьями — это не страшно. А верховный лидер огромного синдиката — это фигура.

Селестия молчала. Она ожидала чего-то грандиозного, какого-то зловещего плана, но правда оказалась гораздо прозаичнее и... печальнее. Это была ложь, рожденная из одиночества. Такая же, как её собственная.

– Десять человек, – повторила она. – И ты так отчаянно защищал эту иллюзию.

– Эй, не смотри на меня так! – Кокичи снова вскочил, восстанавливая свою защиту. – Это всё равно гениально! Я обманул всё правительство! Я — лучший лжец в мире!

– Не лучший, – мягко перебила она его. – Но, пожалуй, самый убедительный.

Она встала и подошла к нему. Её высокая фигура отбрасывала тень на его лицо. Кокичи замер, ожидая насмешки или разочарования, но Селестия лишь протянула руку и поправила его шахматный шарф, который снова съехал набок.

– Твоя правда принята, Кокичи Ома. И, в отличие от остальных, я не разочарована. Масштаб личности определяется не количеством слуг, а силой воли, с которой человек навязывает свою реальность другим.

Кокичи моргнул. Его рот приоткрылся от удивления. Он ожидал чего угодно, но не признания.

– Значит... мы всё ещё в одной лодке? – спросил он, шмыгнув носом.

– В одном замке, – поправила она его. – Даже если этот замок построен из картона и старых сплетен.

Она подошла к окну и отодвинула тяжелую штору. За стеклом была лишь темнота академии, освещенная редкими фонарями. Ночь подходила к концу, и скоро должен был прозвучать утренний анонс Монокумы, возвращающий их в кошмар убийственной игры.

– Тебе пора идти, – произнесла Селестия, не оборачиваясь. – Если тебя увидят выходящим из моей комнаты на рассвете, это породит слухи, которые мне не нужны.

– О, я обязательно что-нибудь придумаю! – Кокичи уже был у двери. Он обернулся, его фиолетовые волосы смешно топорщились в разные стороны. – Я скажу всем, что мы всю ночь планировали мировое господство! Или что ты пыталась принести меня в жертву своим готическим богам!

– Иди уже, маленький лжец, – она едва заметно улыбнулась уголками губ.

Когда дверь за ним закрылась, Селестия подошла к зеркалу. Она посмотрела на своё отражение: на сложные спирали волос, на идеальную помаду, на серебряное кольцо-когти. Затем её руки поднялись к голове.

С тихим вздохом она отстегнула один шиньон, затем второй. Тяжелые черные локоны упали ей на плечи, они были гораздо длиннее и мягче, чем искусственные хвосты. Без них она выглядела моложе, уязвимее. Почти так же, как Кокичи без своей ухмылки.

– Десять человек... – прошептала она, глядя на свои настоящие волосы. – Какая нелепая, очаровательная ложь.

Она знала, что завтра они снова будут играть свои роли. Он будет визжать и паясничать, она будет холодно цедить слова сквозь зубы. Но здесь, в этой комнате, между ними осталась тонкая нить из расстегнутой пуговицы и признанной правды. И в мире, где каждый стремился вонзить нож в спину другого, эта нить стоила дороже всех сокровищ её воображаемого замка.

Селестия задула последнюю свечу, погружая комнату в полную темноту.

– Спокойной ночи, Таэко, – сказала она самой себе, и этот голос был единственной правдой, которая осталась в помещении.