← Назад к обзору

Хз что писать

Бархат, пепел и яд виноградной лозы

Утро в академии «Пик Надежды» всегда начиналось с навязчивой мелодии Монокумы, которая ввинчивалась в череп, словно ржавое сверло. Но для Кокичи Омы это утро было особенным. Он проснулся не в своей пустой комнате, а в коридоре, прислонившись спиной к холодной металлической двери Селестии. Его белый костюм окончательно измялся, а шарф в клетку размотался, напоминая брошенную змеиную кожу.

– Ни-хи-хи... – пробормотал он, потирая заспанные глаза. – Кажется, я пропустил момент, когда мои ноги решили перестать идти. Или это был коварный план Селесты-чан, чтобы я замерз тут насмерть и стал её личным готическим привидением?

Он поднялся, потягиваясь до хруста в суставах. Его двенадцатилетнее тело ощущалось непривычно тяжелым. Вспоминая вчерашний вечер, Кокичи почувствовал странный укол где-то под ребрами — там, где у нормальных людей находится искренность. Он рассказал ей правду. Настоящую, пыльную, невкусную правду о своей организации. И, что самое пугающее, она не высмеяла его.

– Ужасно, – прошептал он, корча рожу своему отражению в начищенной до блеска дверной ручке. – Если я стану честным, Монокума умрет от скуки, а Шуичи-чан перестанет со мной играть. Нужно срочно сотворить какую-нибудь гадость.

Кокичи направился в столовую, насвистывая фальшивую мелодию. Его походка была легкой, почти танцующей, несмотря на то что фиолетовые каблуки его туфель гулко стучали по полу. Когда он вошел, большинство учеников уже были в сборе. Атмосфера, как обычно, напоминала поминальный обед, где все подозревают друг друга в отравлении кутьи.

– О, смотрите, кто пришел! – Кайто Момота грохнул кулаком по столу. – Ома, ты опять выглядишь так, будто всю ночь воровал трусы из прачечной! Где ты был?

Кокичи запрыгнул на стул, поджимая под себя ноги. Его огромные фиолетовые глаза округлились, приобретая то самое невинное выражение, которое заставляло окружающих либо жалеть его, либо хотеть ударить.

– Момота-чан такой грубый! – Кокичи надул губы. – На самом деле я был на тайном свидании. Мы с Селестой-чан всю ночь пили кровь невинных и обсуждали, как превратить твою дурацкую бородку в гнездо для космических хомяков!

Селестия, сидевшая в дальнем конце стола с неизменной чашкой чая, даже не вздрогнула. Её спиральные хвосты-шиньоны были закреплены идеально, а кружевной чепец сидел ровно, словно вчерашнего момента слабости и распущенных волос никогда не существовало.

– Кокичи, – произнесла она, не глядя на него, – я просила тебя не разглашать подробности нашего оккультного ритуала. Теперь мне придется лишить тебя десерта.

– О нет! – Кокичи театрально схватился за сердце и повалился на стол, едва не сбив тарелку Киибо. – Королева сердец вынесла свой приговор! Я умираю от жажды и отсутствия сахара! Киибо-кун, дай мне выпить твоего масла, иначе я не доживу до обеда!

– Мое масло не предназначено для употребления человеком! – возмутился робот, искря сенсорами. – И я уже говорил тебе, что это дискриминация!

Пока в столовой разгоралась привычная перепалка, Селестия сохраняла ледяное спокойствие. Однако её взгляд на долю секунды встретился с взглядом Омы. В этом коротком контакте не было враждебности — лишь молчаливое соглашение двух актеров, которые знают сценарий друг друга.

После завтрака, когда все разошлись по своим делам, Кокичи намеренно задержался. Он дождался, пока Селестия встанет из-за стола, грациозно поправляя свою многоярусную юбку.

– Селеста-чан! – окликнул он её, когда они остались в коридоре одни.

Она остановилась, её красные глаза холодно блеснули. Серебряное кольцо на указательном пальце хищно сверкнуло в свете ламп.

– Тебе что-то нужно, Кокичи? Или ты решил вернуть мне долг за пролитый вчера (в твоем воображении) чай?

– Ни-хи-хи, ты такая колючая сегодня! – Кокичи подошел ближе, переходя на свой низкий, вкрадчивый тон. – Я просто хотел спросить... Тебе не кажется, что в этом месте стало слишком тихо? Монокума замышляет что-то новенькое, а мы сидим и ждем, как послушные овечки.

Селестия прикрыла нижнюю часть лица веером.

– Овечки — это те, кто верит в спасение. Я же предпочитаю роль игрока, который знает, когда нужно пасовать.

– А если я предложу тебе партию, от которой нельзя отказаться? – Кокичи прищурился, и его глаза на мгновение стали почти нечеловеческими, пронзительными. – Давай устроим хаос. Маленький, контролируемый пожар в этой скучной библиотеке лжи.

Селестия замолчала, обдумывая его слова. Ей нравился риск, но она ненавидела непредсказуемость Омы. С ним любая ставка могла оказаться фальшивой.

– И что же ты задумал, маленький лидер?

– Давай украдем что-то ценное у Монокумы, – прошептал Кокичи, подходя вплотную. Его рост позволял ему почти уткнуться носом в её красный галстук-бабочку. – Не для того, чтобы сбежать. А просто чтобы посмотреть, как он будет злиться. Это будет наше маленькое пари: кто дольше продержится и не выдаст себя, когда медведь начнет рвать и метать.

Селеста медленно опустила веер. На её бледном лице появилась тень улыбки — опасной и азартной.

– Кража у хозяина этого заведения? Это карается смертью, ты же знаешь.

– Только если нас поймают! – Кокичи хихикнул и вдруг схватил её за руку, касаясь длинных черных ногтей. – Но мы ведь лучшие в мире лжецы, верно? Ты спрячешь правду за своими кружевами, а я — за своей улыбкой.

– Хорошо, – Селестия высвободила руку, но её голос звучал заинтересованно. – Встретимся в игровой комнате через час. И постарайся не выглядеть так, будто ты только что съел канарейку. Твоя мимика выдает тебя чаще, чем ты думаешь.

– Это ложь! Моя мимика идеальна! – крикнул он ей вслед, но Селеста уже скрылась за поворотом, шурша тяжелыми складками юбки.

Весь следующий час Кокичи провел в состоянии странного возбуждения. Его двенадцатилетний разум работал на пределе, выстраивая схемы внутри схем. Он знал, что Селестия не доверяет ему до конца, и это было правильно. Доверие в их ситуации — это пуля в затылок. Но их странная связь, зародившаяся в полночном чаепитии, требовала выхода.

В игровой комнате было пусто. Запах пыли и старого пластика смешивался с ароматом дорогих духов Селесты, которая уже ждала его у стола для покера.

– Итак, – начала она, едва он переступил порог. – Монокума хранит свои «особые призы» в сейфе за мониторами в пункте управления. Доступ туда есть только у него, но... я заметила, что во время утренних объявлений защита ослабевает.

– Ни-хи-хи, Селеста-чан такая наблюдательная! – Кокичи запрыгнул на стол, болтая ногами. – А я заметил, что у него есть запасной ключ, который он прячет в своем троне в зале суда. Представляешь, как это глупо?

– Это не глупо, это самоуверенность, – поправила она его. – Он считает нас насекомыми, которые не посмеют заглянуть под его сиденье.

– Значит, план такой: я отвлекаю его каким-нибудь безумным шоу в спортзале, а ты, со своей грацией кошки, пробираешься в зал суда и забираешь ключ. Потом мы встретимся у склада.

Селестия приподняла бровь.

– Почему я должна идти в зал суда, а ты — развлекаться? Не логичнее ли сделать наоборот?

– Потому что ты выглядишь как королева, Селеста! – Кокичи спрыгнул со стола и отвесил глубокий поклон. – Если тебя заметят, ты всегда сможешь сказать, что искала место для медитации или... проверяла прочность гильотины. А мне никто не поверит. Я — магнит для подозрений.

Селестия вздохнула, потирая виски.

– Твоя логика извращена, но в ней есть зерно истины. Будь осторожен, Кокичи. Если ты провалишь свою часть, я не стану тебя спасать.

– Я и не прошу! – Он подмигнул ей. – Спасение — это для героев, а мы с тобой — те еще злодеи, правда?

Операция началась через двадцать минут. Кокичи ворвался в спортзал, где Энгжи и Тенко обсуждали очередную «женскую силу», и начал крушить спортивный инвентарь, выкрикивая лозунги о начале анархии.

– Всем внимание! – орал он, прыгая на козле для прыжков. – Я объявляю этот спортзал территорией независимого государства Ома-ленд! Вход только по паспортам с изображением винограда!

Монокума, разумеется, не заставил себя ждать. Он появился из-под пола, размахивая лапами.

– Эй, эй! Что за беспорядок в моем прекрасном храме физкультуры?! Ома, ты опять напрашиваешься на наказание?

Пока Кокичи вступал в словесную перепалку с медведем, доводя того до белого каления своими абсурдными требованиями (например, заменить все маты на батуты с шипами), Селестия бесшумно скользила по пустым коридорам.

Зал суда встретил её тишиной и запахом формальдегида. Огромные портреты погибших учеников с перечеркнутыми лицами смотрели на неё со стен. Селестия подошла к высокому трону Монокумы. Её пальцы в черных перчатках осторожно ощупали обивку.

– Где же ты, маленькая безделушка... – прошептала она.

Её кольцо зацепилось за потайной шов. С легким треском ткань разошлась, и на ладонь Селесты выпал тяжелый золотой ключ с гравировкой в виде оскаленной морды медведя. В этот момент она почувствовала странный азарт — не тот, что бывает за карточным столом, а более острый, почти детский. Она действительно делала это. Она играла не против других учеников, а против самой игры.

Когда она вернулась к складу, Кокичи уже ждал её, тяжело дыша и потирая ушибленное плечо.

– Фух... этот медведь совсем не умеет шутить, – проворчал он, увидев её. – Он едва не откусил мне голову за то, что я назвал его «пушистым недоразумением». Ну что, добыча у нас?

Селестия молча продемонстрировала ключ. Кокичи просиял. Его глаза засветились восторгом, который невозможно было подделать.

– Да! Мы сделали это! Мы — величайшая команда в истории преступности!

Они прокрались к пункту управления, который находился за скрытой панелью в библиотеке. Ключ вошел в скважину идеально. Дверь со скрипом отворилась, обнажая святая святых Монокумы.

Внутри было темно, лишь мигали красные огоньки серверов. В центре комнаты стоял небольшой сейф.

– Открывай, открывай скорее! – Кокичи подпрыгивал от нетерпения.

Селестия повернула ключ в сейфе. Внутри не было золота или секретных документов. Там лежала небольшая пыльная коробка, перевязанная розовой лентой.

– И это всё? – разочарованно протянул Кокичи. – Я ожидал как минимум ядерную кнопку или список всех моих грехов в алфавитном порядке.

Селестия открыла коробку. Внутри лежали старые фотографии. На них были они сами — все ученики академии, но выглядели они старше, счастливее. Они смеялись, обнимались, строили какие-то планы. На одной из фотографий Кокичи — в гораздо более опрятном костюме — стоял рядом с Селестией, которая держала его за руку. У неё не было шиньонов, её настоящие черные волосы каскадом падали на плечи, а на лице сияла искренняя, теплая улыбка.

Тишина в комнате стала осязаемой. Кокичи замер, глядя на фото. Его привычная ухмылка медленно сползла с лица, оставляя лишь бледную маску двенадцатилетнего мальчика.

– Это... это ложь, – прошептал он, и его голос дрогнул. – Этого не могло быть. Мы же ненавидим друг друга. Мы же... мы же в игре.

Селестия чувствовала, как внутри неё что-то надламывается. Весь её выстроенный мир, все её мечты о замке и европейском аристократизме померкли перед этой простой фотографией, где она была просто Таэко, и ей не нужно было притворяться.

– Кокичи, – тихо произнесла она, касаясь пальцем изображения его лица на фото. – Кажется, мы проиграли эту ставку еще до того, как сели за стол.

В коридоре послышались тяжелые шаги Монокумы и его характерный смех.

– Упс! Кажется, у нас маленькие воришки! Кто-то залез в мой тайник с воспоминаниями? Это очень, очень плохой поступок!

Кокичи резко вырвал фотографию из рук Селестии и спрятал её под свой широкий шарф в клетку. Его глаза снова стали пронзительными, но на этот раз в них не было безумия — только холодная решимость.

– Беги, Селеста-чан, – бросил он, переходя на свой самый низкий, взрослый тон. – Иди в свою комнату. Я его задержу.

– Что? – Селестия посмотрела на него с недоумением. – Ты с ума сошел? Он уничтожит тебя!

– Ни-хи-хи! Ты забыла? Я — верховный лидер! У меня есть десять тысяч планов отхода! – Он толкнул её к запасному выходу. – Иди! И не смей снимать свои дурацкие хвосты, пока я не разрешу! Это приказ!

Селестия замешкалась лишь на секунду. Она видела, как этот невысокий, худощавый мальчик встает посреди комнаты, расставив ноги и готовясь встретить врага. В его облике в этот момент было больше королевского величия, чем во всех её фантазиях о замках.

– Не смей умирать, Кокичи Ома, – бросила она и исчезла в темноте коридора.

Кокичи остался один. Он чувствовал тепло фотографии у самого сердца. Когда дверь в пункт управления распахнулась и на пороге появился разгневанный Монокума, Кокичи лишь широко улыбнулся.

– Эй, пушистик! А ты знал, что на твоих детских фотках ты выглядишь как облезлая моль? – Он затряс ключом перед мордой медведя. – Хочешь его обратно? Тогда догони меня!

Он бросился вглубь серверной, увлекая Монокуму за собой. Его смех эхом разносился по комнате — детский, звонкий и абсолютно, безнадежно лживый.

Позже тем же вечером Селестия сидела в своей комнате. Она снова была в своем безупречном костюме, её шиньоны были на месте, а чай «Эрл Грей» дымился в фарфоровой чашке. Но её рука, украшенная серебряным кольцом, заметно дрожала.

В дверь тихо поскреблись.

Она вскочила, едва не опрокинув столик, и распахнула дверь. На пороге стоял Кокичи. Его костюм был разорван еще в нескольких местах, на щеке красовалась свежая царапина, но он был жив.

– Ни-хи-хи... – выдавил он, прислоняясь к косяку. – Селеста-чан, у тебя не найдется пластыря? И, может быть, еще немного того чая? Кажется, я сегодня перевыполнил норму по бегу.

Селестия не сказала ни слова. Она просто схватила его за воротник его нелепой рубашки и втащила внутрь, плотно закрыв дверь.

– Ты идиот, – прошептала она, прижимая его к себе. – Самый большой идиот, которого я когда-либо встречала.

Кокичи уткнулся лицом в её кружевную блузку, вдыхая аромат чая и лака для волос. Он чувствовал, как под его шарфом шуршит фотография — их общая тайна, их единственная правда в этом океане лжи.

– Это была ложь, – пробормотал он, закрывая глаза. – На самом деле я просто хотел проверить, придешь ли ты мне на помощь. И ты не пришла! Ты такая злая, Селеста-чан!

– Конечно, – она снова начала гладить его по фиолетовым волосам, чувствуя, как её собственное сердце постепенно успокаивается. – Я ведь королева. А королевы никогда не пачкают руки ради своих вассалов.

В комнате снова воцарился полумрак. Свечи горели ровно, отбрасывая тени на стены. Два величайших лжеца академии сидели на краю кровати, разделяя одну на двоих тишину и одну на двоих правду, которую они никогда не посмеют произнести вслух. В этом замкнутом мире, полном смерти и отчаяния, они нашли свой собственный замок — хрупкий, построенный на обмане, но единственный, в котором им не было холодно.