← Назад к обзору

Хз что писать

Шепот на краю бездны

В комнате Селестии Люденберг пахло дождем, хотя за стальными пластинами окон царила вечная, искусственная ночь. Этот запах принес с собой Кокичи — он ворвался к ней, промокший до нитки, утверждая, что «случайно» попал под систему пожаротушения, когда пытался научить Монокуму манерам. Сейчас он сидел на ковре, завернутый в тяжелый бархатный плед, который Селестия выделила ему с плохо скрываемым вздохом сожаления о сохранности ткани.

– Знаешь, Селеста-тян, – Кокичи задумчиво помешивал ложечкой чай, в который он, вопреки всем правилам этикета, бахнул пять кусков сахара. – Если бы мы были в настоящем замке, сейчас бы в камине трещали дрова, а за окном выли волки. А здесь только гул вентиляции и храп Готы через три стены. Скукотища!

– Твоя тяга к драматизму похвальна, но совершенно неуместна, – Селестия сидела в кресле, держа чашку с безупречным изяществом. – И прекрати мучить сахар. Ты превращаешь благородный напиток в сироп для диабетиков.

Кокичи высунул язык, демонстрируя полное отсутствие раскаяния, а затем вдруг замер, глядя на её руки.

– Твое кольцо... – он указал на серебряный коготь. – Ты никогда его не снимаешь. Даже когда спишь? А если ты случайно поцарапаешь себя во сне? Представляешь, просыпаешься, а всё лицо в полосочку! Будешь как полосатая кошка. Ни-хи-хи!

– Я контролирую свои движения даже во сне, – отрезала она, хотя тень сомнения промелькнула в её алых глазах. – К тому же, это кольцо — мой предохранитель. Оно напоминает мне о том, что реальность всегда может нанести удар, и я должна быть готова ударить в ответ.

Кокичи прищурился, и его взгляд стал пугающе проницательным.

– Или оно просто помогает тебе чувствовать, что ты всё еще здесь? Что ты не просто картинка из журнала, а человек из плоти и крови, которому может быть больно?

Селестия промолчала, медленно отпивая чай. Кокичи всегда умел бить в цель, скрывая за детской непосредственностью хирургическую точность манипулятора. Чтобы сменить тему, она кивнула на его промокшую одежду, брошенную на спинку стула.

– Твоя рубашка... на ней снова не хватает пуговицы. Ты специально их отрываешь, чтобы проверять моё терпение?

– Ой, заметила! – Кокичи просиял, прижимая плед плотнее к подбородку. – На самом деле, это была дуэль. Я сражался с дверной ручкой в столовой, и она оказалась подлым игроком. Она схватила меня за рукав и — дёрг! Пуговица улетела в неизвестном направлении. Я думаю, её подобрал Маки и теперь использует как улику против моей гениальности.

– Ты неисправим, – Селестия поднялась и подошла к шкатулке. – Дай мне твою рубашку. Я не позволю гостю находиться в моей комнате в таком непотребном виде, пусть даже этот гость — двенадцатилетний лжец.

Она взяла рубашку в руки. Ткань была влажной и холодной. Селестия привычно нашла иголку и подходящую красную нить. Кокичи внимательно наблюдал за тем, как стальное острие пронзает белую материю.

– Ты так быстро это делаешь... – прошептал он, и в его голосе проскользнула странная нотка — не то зависть, не то восхищение. – Будто ты всю жизнь только и делала, что зашивала чьи-то раны. Или дырки на одежде.

– В моем мире, Кокичи, если что-то ломается, это нужно либо выбросить, либо починить так, чтобы никто не заметил изъяна, – она сделала резкий стежок. – Видимые швы — это признак дурного тона.

– А если изъян внутри? – Кокичи вдруг подался вперед, сбрасывая плед с плеч. – Если внутри всё разорвано в клочья, никакая иголка не поможет, верно? Даже твоя волшебная серебряная игла.

Селестия замерла, удерживая нить. Она посмотрела на него сверху вниз. В тусклом свете свечей лицо Кокичи казалось бледным, почти прозрачным. В этот момент он не пытался казаться старше или опаснее — он выглядел как потерянный ребенок, который забрел в чужой сад и боится, что его вот-вот прогонят.

– В таких случаях, – тихо произнесла она, продолжая работу, – надевают самый красивый наряд и выходят к публике с самой высокомерной улыбкой. Мир не должен знать о твоих «внутренних изъянах», если ты хочешь, чтобы он тебе подчинялся.

– Улыбка-маска, да? – Кокичи хихикнул, но на этот раз звук был сухим. – Мы с тобой — отличные актеры, Селеста. Только вот зрители у нас... так себе. Монокума — критик строгий, он за плохую игру сразу отправляет за кулисы, откуда не возвращаются.

Он замолчал, наблюдая, как она закрепляет нить. Когда она закончила и протянула ему рубашку, он не спешил её забирать. Вместо этого он схватил её за запястье — осторожно, почти невесомо.

– Расстегни еще одну, – вдруг попросил он, глядя на её воротник.

Селестия нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение, смешанное с чем-то новым — тревогой.

– Кокичи, мы это уже проходили. Одной пуговицы вполне достаточно для «свободного дыхания».

– Нет, ты не понимаешь! – Он вскочил на ноги, плед упал к его щиколоткам. – Ты всё еще прячешься! Я вижу, как у тебя бьется жилка на шее. Ты боишься! Ты боишься, что если расстегнешь еще одну, то вся твоя «Селестия» рассыплется, как карточный домик на ветру. А я хочу увидеть, что там под ней.

– Там нет ничего, что могло бы тебя заинтересовать, – её голос стал ледяным, как зимнее утро в горах. – Там только Ясухиро Таэко, скучная девушка с обычными мечтами, которую я давно похоронила.

– Ложь! – выкрикнул Кокичи, и его глаза вспыхнули недобрым фиолетовым огнем. – Ты не похоронила её, ты заперла её в подвале своего замка и заставила молчать! Но она кричит, Селеста! Я слышу её каждый раз, когда ты пьешь этот свой дурацкий чай. Расстегни!

Он протянул руку к её воротнику, но Селестия перехватила его ладонь. Её серебряное кольцо больно вдавилось в его кожу, но Кокичи даже не поморщился. Они стояли в центре комнаты, тяжело дыша, словно после долгого бега.

– Ты заходишь слишком далеко, – прошипела она. – Я могу уничтожить тебя одним словом. Я могу сделать твою жизнь здесь невыносимой.

– Ты уже это делаешь, – спокойно ответил он, и его голос внезапно стал тем самым низким, пугающим тоном. – Потому что ты — единственная, кто здесь мне ролня. И ты отталкиваешь меня, потому что боишься зеркала.

Селестия медленно разжала пальцы. Её рука дрожала — едва заметно, но для Кокичи этого было достаточно. Она посмотрела на него, и в её взгляде на мгновение промелькнула такая бездонная усталость, что мальчику стало не по себе.

Она подняла руку к воротнику. Вторая пуговица поддалась с тихим щелчком. Ткань блузки разошлась чуть шире, обнажая бледную кожу ключиц и тонкую цепочку, которую она всегда прятала.

– Доволен? – спросила она, и в её голосе не было ни гнева, ни вызова. Только пустота.

Кокичи смотрел на неё широко открытыми глазами. Его ярость испарилась так же быстро, как и появилась. Он сделал шаг назад, внезапно почувствовав себя очень маленьким и глупым.

– Я... я не хотел тебя обидеть, – буркнул он, отводя взгляд. – Просто... здесь так мало настоящего. Всё вокруг — декорации из дешевого пластика. Даже кровь кажется ненастоящей, пока не коснешься её пальцами.

Селестия вздохнула и снова села в кресло, потирая виски.

– Мы все здесь — заложники собственных ролей, Кокичи. И если ты решишь сорвать с меня костюм, ты обнаружишь, что под ним нет ничего, кроме страха. Такого же страха, какой я видела в твоих глазах, когда ты проснулся сегодня ночью.

Кокичи молча подошел к ней и снова уселся у её ног. Он не стал ложиться на бедра, просто прислонился спиной к креслу, глядя на догорающие свечи.

– Прости, – тихо сказал он. – Я больше не буду просить. На сегодня.

– «На сегодня», – эхом повторила она, и уголок её губ дрогнул в подобии улыбки. – Ты невыносим.

– Я знаю, – он снова хихикнул, возвращаясь к своему обычному образу. – Но зато со мной не соскучишься! Эй, Селеста, а давай я тебе расскажу про свою организацию? На самом деле, у нас нет десяти тысяч человек. У нас их десять миллионов! И у каждого есть свой личный вертолет в форме головы Монокумы!

– Опять пошла грандиозная ложь... – Селестия закрыла глаза, слушая его звонкий голос.

– И мы все носим шахматные шарфы, потому что жизнь — это партия, а я в ней — единственный, кто знает, где спрятан ферзь! А еще мы едим только виноградную газировку и никогда не чистим зубы, потому что это удел слабаков!

Кокичи продолжал болтать, выдумывая всё более нелепые подробности своего «правления», а Селестия слушала, и постепенно напряжение в её плечах исчезало. Его голос был как белый шум, отсекающий пугающие мысли о завтрашнем дне.

Через некоторое время поток слов иссяк. Кокичи снова начал клевать носом. Он осторожно потянулся и, словно спрашивая разрешения, коснулся рукой края её юбки. Селестия не шевельнулась. Тогда он окончательно расслабился и устроил голову на её коленях, сворачиваясь калачиком.

– Ты всё-таки пришей ту пуговицу на рукаве... – пробормотал он уже сквозь сон. – А то Маки решит, что я неопрятный диктатор... это плохо для имиджа...

– Я уже пришила её, глупый мальчишка, – прошептала Селестия, глядя на его спящее лицо.

Она снова потянулась к его голове. Её пальцы в черных кружевных митенках зарылись в фиолетовые кудри. Кокичи что-то недовольно проворчал во сне, но не проснулся, лишь теснее прижался к её ногам.

В эту минуту Селестия Люденберг чувствовала себя не королевой и не игроком. Она чувствовала себя хранителем маленького, хрупкого огонька посреди ледяного шторма. Она знала, что за пределами этой комнаты их ждет предательство, суды и, возможно, смерть. Но здесь, пока этот невыносимый двенадцатилетний лжец сопит у неё на коленях, мир казался чуть менее враждебным.

Она посмотрела на свои руки. Вторая пуговица блузки так и осталась расстегнутой. Селестия решила не застегивать её до утра. В конце концов, в замке, где живут двое, можно позволить себе немного искренности, даже если эта искренность пахнет горьким чаем и дешевой ложью.

– Спи, Кокичи, – тихо сказала она, глядя на танцующие тени. – Завтра мы снова станем врагами, союзниками или просто незнакомцами. Но сегодня... сегодня мы просто двое детей, которые боятся темноты.

Она взяла со стола книгу в кожаном переплете и начала читать вслух — не потому, что он мог её слышать, а потому, что её голос успокаивал её саму. И в тишине комнаты Селестии Люденберг звучали слова о далеких странах, рыцарях и вечной весне, переплетаясь с мерным дыханием маленького Верховного Лидера, который нашел свою тихую гавань в самом неожиданном месте.

Когда свеча окончательно погасла, комната погрузилась в полный мрак. Но даже в этой темноте они не были одиноки. Две нити — черная и фиолетовая — сплелись в сложный узел, который не под силу было разорвать даже самому изощренному кукловоду в этой академии. По крайней мере, не этой ночью.