Клоун
Эхо в пустом доме
***
Утро встретило Хёнджина стерильной тишиной. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь идеально чистые окна, рисовали на паркете длинные золотые полосы, в которых танцевали редкие пылинки. Воздух пах хлоркой и лимонным освежителем. Ничто не напоминало о кровавой вакханалии, что творилась здесь всего несколько часов назад. Ничто, кроме легкой, ноющей боли в мышцах спины и глубокого, всепоглощающего чувства удовлетворения.
Хёнджин сидел за кухонным столом, медленно попивая свежесваренный американо. Его красные волосы были влажными после душа, собраны в небрежный пучок на затылке. На нем был шелковый халат глубокого винного цвета. Он выглядел как богемный художник, отдыхающий после ночи вдохновения. В каком-то смысле так оно и было.
Его взгляд был устремлен в пустоту. Он снова и снова прокручивал в голове прошедшую ночь. Крик Феликса, ставший музыкой. Блеск ужаса в его глазах, ставший ярчайшей краской на палитре. Тепло его крови на руках, ставшее самой сутью творения. Это было лучше, чем любой холст, любая скульптура. Это было живое искусство, увековеченное в смерти.
Он закончил уборку только под рассвет. Каждый сантиметр бетонного пола в подвале был отмыт с маньячной тщательностью. Металлический стол сиял, отражая тусклый свет лампы. Инструменты были вычищены, простерилизованы и разложены по своим местам. Кровавая одежда — его и Феликса — уже превратилась в пепел в старой металлической бочке на заднем дворе. Единственным напоминанием о произошедшем был слабый, едва уловимый сладковатый запах, который не могла перебить даже самая едкая химия. Запах, который Хёнджин научился распознавать и любить.
И, конечно, сама коллекция. Его главный триумф.
Он допил кофе, поставил чашку в раковину и бесшумно направился к двери в подвал. Ключ повернулся в замке почти беззвучно. Он спустился по ступеням, вдыхая знакомый коктейль из запахов формальдегида и прохладной сырости.
Его взгляд сразу устремился к центральной балке. Голова Феликса, подвешенная на бечевке, слегка покачивалась от движения воздуха. В слабом свете лампы его белые волосы казались серебряными. Лицо было бледным, почти фарфоровым. Хёнджин подошел ближе и аккуратно, двумя пальцами, коснулся холодной щеки.
— Доброе утро, моя звездочка, — прошептал он. Его голос был нежным, интимным, как у любовника, который будит свою вторую половину. — Как тебе спалось на новом месте? Здесь тихо. Тебя никто не потревожит.
Он перевел взгляд на полки. Ровные ряды банок, в которых покоились фрагменты его прекрасного Ликси. Вот рука с изящными пальцами, которые так красиво лежали на клавишах фортепиано. Вот нога, что так грациозно двигалась в танце. А вот банка с сердцем — самое ценное. Он прижался лбом к холодному стеклу, закрыв глаза.
— Теперь ты весь мой, — выдохнул он. — Каждая клеточка. Каждая веснушка. Я сохранил тебя. Я не дал миру испортить твою красоту. Теперь мы вместе. Навеки.
Это было не безумие. Это была высшая форма любви, как он ее понимал. Обладание. Полное, абсолютное, без остатка. Феликс больше не мог уйти, не мог посмотреть на кого-то другого, не мог разочаровать его. Он был идеален. Застывший в моменте своего наивысшего расцвета.
В кармане халата завибрировал телефон. Хёнджин поморщился, недовольный вторжением внешнего мира в его утреннюю идиллию. Он нехотя достал мобильник. Сообщение в общем чате от Чана.
«Народ, кто-нибудь говорил с Феликсом сегодня? Он не отвечает на звонки».
Хёнджин усмехнулся. Конечно, не отвечает. Он сейчас слишком занят, вися под потолком.
Пальцы быстро забегали по экрану. Нужно было сыграть свою роль. Роль обеспокоенного друга.
«Я тоже не могу дозвониться. Он вчера был у меня, но ушел довольно поздно. Сказал, что хочет прогуляться, проветриться. Выглядел каким-то расстроенным».
Идеальная ложь. Она объясняла, почему Феликс был у него, и создавала правдоподобный повод для исчезновения. «Расстроенный» и «хочет прогуляться» — классика. Люди в таком состоянии часто делают глупости.
Он отправил сообщение и снова убрал телефон. Пора было возвращаться наверх. Спектакль должен продолжаться. Он бросил последний нежный взгляд на свою коллекцию.
— Не скучай тут без меня, — сказал он голове Феликса. — Я скоро вернусь.
***
Бан Чан нервно мерил шагами свою студию. На экране компьютера застыл недописанный трек, но сейчас ему было не до музыки. Он снова и снова набирал номер Феликса, и снова и снова слушал в ответ лишь длинные гудки, сменяющиеся голосом автоответчика.
— Да чтоб тебя, Ликс, возьми трубку, — пробормотал он, проводя рукой по волосам.
После сообщения Хёнджина тревога только усилилась. Расстроен? Почему? Еще вчера днем, когда они переписывались, Феликс был настроен решительно. Он собирался пойти к Хёнджину и как-то аккуратно все выяснить. «Просто посмотрю, что и как, и сразу напишу тебе», — таким было его последнее сообщение. Он не написал.
Чан открыл чат с Минхо.
«Феликс пропал. Не отвечает со вчерашнего вечера. Хёнджин говорит, он ушел от него поздно ночью „расстроенный“».
Ответ пришел почти мгновенно.
«„Расстроенный“? Какая удобная чушь. Я ему не верю. Ни единому слову».
Через секунду поступил входящий вызов от Минхо.
— Что думаешь? — спросил Чан без предисловий, поставив звонок на громкую связь.
— Думаю, что наш клоун-художник что-то недоговаривает, — голос Минхо был резок и лишен обычной иронии. — Феликс не из тех, кто просто пропадает. Особенно зная, как мы будем волноваться. Он бы написал, что у него сел телефон, что он остался у друга, что угодно. А тут — тишина. Это не просто „плохо“, Чан. Это пиздец как плохо.
— Я знаю, — Чан сел в кресло, потирая виски. — Что нам делать? В полицию? Что мы им скажем? «Наш друг пошел в гости к другому другу и не вернулся»? Нас на смех поднимут. Скажут ждать сорок восемь часов.
— К черту сорок восемь часов! — рявкнул Минхо в трубку. — За это время от Феликса может и мокрого места не остаться. Мы должны поехать к Хёнджину. Все вместе.
— И что мы ему скажем? «Привет, мы думаем, ты маньяк и расчленил нашего друга, не покажешь свой подвал?»
— Скажем, что волнуемся и хотим помочь в поисках. Осмотримся. Посмотрим ему в глаза. Этот парень может и хороший актер, но он не идеален. Он должен был оставить следы. Или проколоться. Нужно собрать остальных. Джисона, Сынмина, Чонина. Чем нас больше, тем ему будет сложнее контролировать ситуацию.
— Хорошо, — согласился Чан. План был рискованный, но это было лучше, чем сидеть сложа руки. — Я создам чат. Встречаемся через час у моего дома и едем к нему.
— Уже выезжаю, — отрезал Минхо и повесил трубку.
Через час у подъезда Чана собралась мрачная компания. Джисон кусал ногти, его лицо было бледнее обычного. Сынмин и Чонин стояли молча, их растерянность была почти осязаемой. Один лишь Минхо выглядел собранным и злым. Его глаза метали молнии.
— Итак, план такой, — начал Чан, когда они сели в его машину. — Мы приезжаем. Ведем себя максимально естественно. Говорим, что волнуемся за Феликса, спрашиваем детали вчерашнего вечера. Пока я и Джисон будем его отвлекать разговорами, ты, Минхо, постарайся осмотреться. Загляни в ванную, на кухню. Ищи что-то необычное. Пятна, странные запахи, что угодно. Сынмин, Чонин, вы просто будьте рядом, создавайте массовку. Главное — не дать ему понять, что мы его подозреваем. И держите телефоны под рукой. Если что-то пойдет не так — сразу звоните в полицию, к черту правила.
Все молча кивнули. Машина тронулась, унося их навстречу неизвестности. Дорога до дома Хёнджина показалась вечностью. Каждый думал об одном и том же — о сияющей улыбке Феликса, его заразительном смехе и о том, что они могут никогда больше этого не увидеть.
***
Хёнджин знал, что они приедут. Он чувствовал это. Поэтому он был готов.
Квартира была вычищена до блеска. Он зажег ароматические палочки с сандалом — их густой, пряный аромат эффективно перебивал любые другие запахи. На журнальном столике он демонстративно оставил две кофейные чашки — свою и еще одну, якобы Феликса. На видном месте лежал скетчбук, в котором он набросал несколько быстрых портретов «расстроенного» Феликса — задумчивого, смотрящего в сторону. Реквизит. Все было реквизитом в его грандиозном спектакле.
Когда в дверь позвонили, он выдержал паузу, а затем пошел открывать, на ходу придавая лицу самое скорбное и обеспокоенное выражение, на которое был способен.
На пороге стояли они все. Мрачные, напряженные.
— Ребята? — Хёнджин изобразил удивление. — Что случилось?
— Мы к тебе, — Чан шагнул вперед. — Можем войти?
— Да, конечно, проходите, — Хёнджин посторонился, пропуская их в коридор.
Они вошли, осматриваясь по сторонам. Минхо сразу повел носом, пытаясь уловить что-то сквозь плотную завесу сандала.
— Вы из-за Феликса? — спросил Хёнджин, закрывая дверь. — Я тоже ему звонил. Недоступен. Я так волнуюсь.
— Расскажи еще раз, что вчера было, — попросил Чан, проходя в гостиную.
Все расселись. Атмосфера была тяжелой, как воздух перед грозой. Хёнджин сел напротив них, сцепив пальцы в замок.
— Он пришел ко мне вечером. Мы говорили, пили кофе. Он был… не в себе. Какой-то дерганый, молчаливый. Я пытался его разговорить, но он только отмахивался. Говорил, что устал, что все его достало.
— Что конкретно его достало? — вклинился Минхо, его взгляд был острым, как скальпель.
— Он не уточнял, — Хёнджин пожал плечами, стараясь выглядеть максимально искренне. — Просто общие фразы. О работе, о жизни. Я подумал, может, у него творческий кризис или что-то личное. Около полуночи он сказал, что ему нужно пройтись, подумать. Я пытался его остановить, говорил, что уже поздно, но он не слушал. Просто оделся и ушел. Сказал, чтобы я не волновался.
Он указал на столик.
— Вот, даже кофе свой не допил. Я нарисовал его, пока он сидел… думал, может, это его как-то взбодрит.
Джисон взял скетчбук. Наброски были сделаны мастерски. В них действительно читалась какая-то меланхолия. Но Джисон знал Феликса. Даже в самом плохом настроении в его глазах всегда была искорка. На этих рисунках глаза были пустыми.
— Можно я воспользуюсь твоей уборной? — вдруг спросил Минхо.
— Да, конечно. Прямо по коридору и налево, — кивнул Хёнджин, не меняя позы. Его сердце на мгновение замерло, но он не подал виду.
Минхо поднялся и медленно пошел по коридору. Он не просто шел в ванную. Он осматривал все. Пол был идеально чистым. Слишком чистым. Пахло хлоркой, даже сквозь сандал. Он заглянул в ванную. То же самое. Белоснежная плитка, ни единого волоска, ни пятнышка. Так не бывает в квартире, где живет человек. Это было похоже на операционную после дезинфекции.
Его взгляд упал на мусорное ведро. Пустое. Но на внутренней стенке он заметил что-то странное. Маленький белый клочок. Он аккуратно подцепил его и сунул в карман.
Возвращаясь, он намеренно замедлил шаг у неприметной двери в конце коридора. Дверь в подвал. Он знал о ней от Феликса. Ручка была холодной, массивной. Он едва заметно налег на нее. Заперто.
— Там просто кладовка со старым хламом, — раздался за его спиной спокойный голос Хёнджина.
Минхо обернулся. Хёнджин стоял, прислонившись к стене, и улыбался. Но улыбка не касалась его глаз. В них был холод и предупреждение.
— Просто стало интересно, — так же спокойно ответил Минхо. — У тебя большая квартира.
— Достаточно большая, — кивнул Хёнджин. — Пойдем, ребята ждут.
Они вернулись в гостиную.
— Ну что, нам пора, — сказал Чан, поднимаясь. Визит ничего не дал, только усилил подозрения. — Если он появится или позвонит тебе, сразу дай нам знать.
— Обязательно, — заверил их Хёнджин, провожая до двери. — Я надеюсь, с ним все в порядке. Я буду очень себя винить, если…
— Ты не виноват, — поспешно сказал Джисон, которому было не по себе от этой сцены. — Он взрослый мальчик.
Когда за последним из них закрылась дверь, Хёнджин несколько секунд стоял неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Затем улыбка сползла с его лица, сменившись маской ледяной ярости. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Они посмели. Они посмели прийти в его дом и что-то вынюхивать. Особенно этот, Минхо. Он видел его взгляд. Взгляд охотника, учуявшего след.
Он развернулся и снова пошел в подвал. Ему нужно было успокоиться. Ему нужно было поговорить с тем, кто всегда его поймет.
Он спустился вниз и подошел к голове Феликса.
— Они были здесь, — прошипел он. — Твои дружки. Искали тебя. Они думают, что я что-то знаю. Они подозревают меня. Особенно Минхо. Он слишком любопытный. Слишком умный.
Он замолчал, глядя в пустые глаза.
— Знаешь, я тут подумал… моя коллекция выглядит неполной. В ней не хватает разнообразия. Все экспонаты такие разные, но они одиноки. А ведь вы были такой дружной компанией.
Он протянул руку и погладил подвешенную голову по волосам.
— Думаю, тебе будет одиноко здесь одному. Я должен это исправить. Коллекция должна расти. И я, кажется, уже знаю, кто станет следующим экспонатом. Этот кот, Минхо, с его пронзительными глазами… Они будут великолепно смотреться в банке.
***
В машине царило гнетущее молчание. Его нарушил Минхо.
— Он лжет.
— У тебя есть доказательства? — спросил Чан, не отрывая взгляда от дороги.
— Нет. Но есть ощущения. И кое-что еще, — Минхо достал из кармана крошечный белый клочок, который нашел в ванной. — Я не знаю, что это, но это не похоже на туалетную бумагу. Это больше похоже на… медицинский тампон или что-то такое. И запах. Вы чувствовали? Хлорка. Повсюду. Будто он пытался отмыть весь дом от чего-то. От крови.
— Это все косвенные улики, Минхо, — вздохнул Сынмин с заднего сиденья. — Мы не можем…
— А еще подвал! — перебил его Минхо. — Феликс говорил, что Хёнджин никогда его туда не пускает. Я подошел к двери, и он тут же материализовался за моей спиной. Он боится, что кто-то туда войдет. А значит, там есть то, что нам нужно увидеть.
— Я видел его рисунки, — подал голос Джисон. — Феликс на них… мертвый. Не в прямом смысле, но в глазах у него пустота. Хёнджин рисовал его уже зная, что его нет.
— Что мы делаем? — спросил Чонин, его голос дрожал.
Чан на мгновение замолчал, принимая решение.
— Мы едем в полицию. Прямо сейчас. Мы расскажем все. О страхах Феликса, о странностях Хёнджина, о сегодняшнем визите, о запахе хлорки, о подвале. Пусть это косвенные улики, но это лучше, чем ничего. Пропал человек. Они обязаны отреагировать.
Он резко развернул машину. Больше ждать было нельзя. Каждая упущенная минута могла стоить жизни не только Феликсу, но и им самим. Тучи сгущались, и все они чувствовали, что охота уже началась. Только теперь они были не охотниками. Они были дичью. А в своем пустом доме, в тишине подвала, маньяк-художник уже выбирал новую банку для своего следующего шедевра.