Клоун
Реквием по мечте
***
Шаги Хван Хёнджина гулким эхом разносились под сводами заброшенного склада. Он шел неторопливо, с грацией хищника, оказавшегося на своей территории. Полумрак не пугал его, а лишь подчеркивал красоту момента. Он был актером на сцене, которую для него так любезно подготовили. И он собирался насладиться каждым мгновением этого представления.
Его взгляд был прикован к центру зала, к одинокому лучу света, выхватывающему из темноты бочку, а на ней — его сокровище. Его реликвию. Сердце его прекрасного Ликси. Какая трогательная, отчаянная постановка. Он почти мог аплодировать.
Минхо, затаившийся в тени, не дышал. Все его существо превратилось в натянутую до предела струну. Он видел, как Хёнджин приближается, видел самодовольную улыбку на его лице, и ненависть внутри него сгустилась до состояния черного льда. Он ждал. Одна секунда. Один шанс.
Хёнджин подошел к бочке. Он не спешил брать банку. Он протянул руку и кончиками пальцев, словно лаская бесценное произведение искусства, провел по холодному стеклу.
– Здравствуй, мое сердце, – прошептал он так тихо, что его слова утонули в гулкой тишине. – Я пришел за тобой.
В этот самый момент с противоположного конца склада раздался оглушительный грохот. Это Чонин, преодолев сковывающий ужас, со всей силы швырнул в груду металлолома кусок ржавой арматуры. Звук был резким, пронзительным, рваным.
Хёнджин на долю секунды вздрогнул. Рефлекс. Его голова инстинктивно повернулась в сторону шума, улыбка на мгновение исчезла с лица, сменившись выражением досады.
Этой секунды было достаточно.
Как тень, сорвавшаяся с места, Минхо вылетел из своего укрытия. Расстояние в несколько метров он преодолел в два бесшумных прыжка. В его руке блеснула игла инъектора. Цель – шея. Быстро и наверняка.
Но Хёнджин не был обычным человеком. Он был хищником с обостренными до предела чувствами. Он увидел движение боковым зрением в тот самый миг, когда его голова начала поворачиваться обратно. Он не успевал уклониться полностью, но успел среагировать.
Он резко дернулся в сторону. Игла, целившаяся в сонную артерию, вошла неглубоко, в мышцу плеча. Минхо с силой нажал на поршень, вгоняя дозу седативного средства, но Хёнджин уже разворачивался, и его рука, быстрая, как удар змеи, наотмашь ударила Минхо по лицу.
Удар был такой силы, что Минхо отлетел на пару шагов, в ушах зазвенело. Инъектор выпал из его ослабевших пальцев и со стуком откатился в темноту.
– Какая нетерпеливость, котенок, – прошипел Хёнджин, выдергивая иглу из плеча и отбрасывая ее в сторону. Его глаза потемнели, улыбка превратилась в хищный оскал. – Ты испортил такой красивый момент. За это придется заплатить.
Седатив начинал действовать, но слишком медленно. Доза, рассчитанная на мгновенное отключение, попав в мышцу, лишь замедляла его, делала движения немного вязкими, но не лишала сил. Наоборот, она разжигала в нем первобытную ярость.
– Сейчас! – раздался с лесов крик Хен-шика.
Это был сигнал. Из ржавого контейнера выскочили Джисон и Сынмин, отрезая Хёнджину путь к отступлению. Сверху, по шатким металлическим лестницам, уже спускались Чан и Хен-шик.
Хёнджин оказался в кольце. Он огляделся, и в его глазах не было страха. Только азарт.
– Вся труппа в сборе? – протянул он, делая шаг назад, ближе к бочке с банкой. – Прекрасно. Я как раз думал, что моей коллекции не хватает ансамбля.
Он не стал ждать. Его целью был Минхо, который, пошатываясь, приходил в себя после удара. Хёнджин схватил с пола кусок ржавой трубы, валявшийся под ногами.
– Я начну с тебя, – прорычал он, бросаясь на Минхо. – Твои глаза будут великолепно смотреться рядом с его сердцем!
Минхо едва успел увернуться от свистящего удара, который пришелся по груде поддонов, разнеся их в щепки. Он был безоружен, а Хёнджин, даже под действием транквилизатора, был быстрее и сильнее.
Но он был не один.
– Получай, тварь! – Джисон, преодолевая дрожь в коленях, нажал на кнопку электрошокера. Синяя искра с громким треском перескочила между электродами. Он бросился на Хёнджина сбоку, пытаясь достать до его ноги.
Хёнджин, не глядя, отмахнулся трубой. Удар пришелся Джисону по плечу, и тот с криком боли отлетел в сторону, выронив шокер.
В этот момент на спину Хёнджину прыгнул Чан. Он обхватил его руками за шею, пытаясь повалить, но Хёнджин был как разъяренный бык. Он взревел, завертелся на месте и с силой впечатал Чана спиной в металлический каркас контейнера. Из горла Чана вырвался сдавленный хрип, и он сполз на пол, хватаясь за грудь.
Хаос. Все смешалось в один кошмарный клубок из криков, лязга металла и тяжелого дыхания. Хен-шик, добравшись донизу, пытался зайти Хёнджину со спины, но тот вертелся, как дьявол, размахивая своей трубой и не подпуская никого близко.
– Вы все умрете здесь! – ревел он, его глаза горели безумным огнем. Седатив делал его неуклюжим, но и безрассудным. – Вы все будете с ним! Навеки!
Сынмин, схватив шокер Джисона, снова бросился в атаку, но Хёнджин ударом ноги отбросил его. Чонин, видя, как его хёнов избивают одного за другим, в отчаянии схватил свой шокер и тоже кинулся вперед, но споткнулся и упал.
Минхо видел все это как в замедленной съемке. Он видел, как его друзья, его семья, падают один за другим. Он видел торжествующее, искаженное лицо Хёнджина. Он видел банку на бочке, освещенную одиноким лучом света.
Сердце Феликса.
И тогда в его голове что-то щелкнуло. Вся боль, вся ярость, вся любовь и все отчаяние слились в одно-единственное, безумное, но кристально ясное решение.
Пока Хёнджин замахивался трубой на пытавшегося подняться Хен-шика, Минхо бросился не на него. Он бросился к бочке.
Он схватил банку. Она была тяжелой, холодной, живой в его руках.
– Хёнджин! – закричал он.
Хёнджин обернулся. И замер. Он увидел Минхо, держащего в руках его сокровище. Его творение.
– Не смей, – прорычал он, и в его голосе впервые прозвучал неподдельный ужас. – Поставь. На. Место.
– Ты хотел его сердце? – прокричал Минхо, и по его лицу текли слезы, смешиваясь с кровью из разбитой губы. – Забирай!
И со всей силы, вложив в этот бросок всю свою ненависть и всю свою боль, он швырнул банку в Хёнджина.
Время замедлилось. Хёнджин инстинктивно протянул руки, пытаясь поймать свое сокровище. Его пальцы почти коснулись стекла.
Но банка, описав дугу, ударилась не в его руки. Она ударилась ему прямо в висок.
Раздался омерзительный, мокрый хруст, смешавшийся со звоном разбитого стекла.
Банка разлетелась на тысячи осколков. Мутная жидкость хлынула на Хёнджина, на бетонный пол. И вместе с ней, шлепнувшись на грязный бетон, упало то, за что они сражались.
Сердце Феликса.
Хёнджин замер на секунду. Его глаза, расширенные от ужаса и боли, были устремлены не на Минхо, не на приближающихся врагов. Они были устремлены вниз, на то, что лежало у его ног. На разбитый шедевр.
– Ты… сломал… – прошептал он, и его голос был полон детского, недоумевающего ужаса.
Он медленно, как подкошенный, начал оседать на колени, протягивая дрожащую руку к тому, что еще недавно было его главным сокровищем.
Он так и не коснулся его.
Хен-шик, воспользовавшись моментом, оказался рядом и нанес ему точный, сокрушительный удар в основание черепа. Хёнджин беззвучно рухнул лицом вперед, прямо в лужу формальдегида и осколков, и замер.
Тишина.
Она обрушилась на склад, оглушая после хаоса битвы. Было слышно лишь тяжелое, сбитое дыхание, тихие стоны боли и звук капающей откуда-то сверху воды.
Все кончено.
Минхо стоял на месте, его руки тряслись. Он смотрел на неподвижное тело Хёнджина, на осколки стекла, на темное пятно на бетоне, которое еще недавно было сердцем его любимого человека. И он ничего не чувствовал. Только пустоту. Огромную, выжженную дотла пустоту.
Первым очнулся Чан. Кряхтя, он поднялся на ноги, держась за грудь. Он подошел к Джисону, помог ему сесть.
– Ты как?
– Плечо… – простонал Джисон, но тут же посмотрел на тело Хёнджина. – Он… он мертв?
Хен-шик, стоявший над Хёнджином, перевернул его на спину и проверил пульс на шее.
– Нет. Жив. Но в отключке надолго, – он достал из рюкзака пластиковые стяжки и с профессиональной быстротой затянул их на запястьях и лодыжках Хёнджина. – Теперь он никуда не денется.
Сынмин помог подняться Чонину, который плакал, но уже не от страха, а от пережитого шока и облегчения. Все медленно стягивались к центру. Разбитые, израненные, но живые.
Они стояли вокруг поверженного монстра. На его лице, даже в бессознательном состоянии, застыло выражение обиды и недоумения. Как у ребенка, у которого отняли и сломали любимую игрушку.
Чан подошел к Минхо. Он посмотрел на то, что осталось от их улики, от их проклятия. Затем перевел взгляд на Минхо.
– Ты все сделал правильно, – сказал он тихо.
Минхо не ответил. Он медленно опустился на колени. Не рядом с Хёнджином. А рядом с темным пятном на полу. Он смотрел на него, и его плечи снова затряслись. Но это были уже не слезы ярости. Это было чистое, безграничное горе, которое он так долго держал в себе.
Чан опустился рядом с ним. Затем подошел Джисон и сел с другой стороны. Сынмин и Чонин, поддерживая друг друга, опустились позади. Хен-шик отошел в сторону и достал телефон, набирая номер полиции.
Они сидели на холодном бетонном полу, в лучах одинокого прожектора, окруженные запахом ржавчины и смерти. Пятеро сломленных мальчиков вокруг того, что осталось от сердца шестого. Они не говорили ни слова. Они просто были рядом, деля на всех одну боль, одно горе, одну пустоту. Они были семьей. Разбитой, неполной, но семьей.
Через двадцать минут в склад ворвались полицейские с оружием наготове. Они увидели странную, страшную картину: пятеро избитых парней, сидящих на полу, и связанный по рукам и ногам человек, лежащий без сознания среди осколков стекла.
Начался новый хаос: допросы, врачи, протоколы. Их увезли в больницу, затем в участок. Им пришлось рассказывать все с самого начала, снова и снова переживая этот кошмар. Но теперь им верили.
Хван Хёнджин пришел в себя уже в камере предварительного заключения. Говорят, он не проронил ни слова. Просто сидел и смотрел в стену с легкой, отстраненной улыбкой, будто созерцая в своей голове новые, еще не созданные шедевры. Обыск в его доме подтвердил все их слова, вскрыв чудовищную правду о десятках пропавших без вести. Его ждал суд и пожизненное заключение в больнице для душевнобольных преступников, где его «искусство» навсегда останется лишь в его воспаленном сознании.
…
Прошло несколько недель.
Пятеро парней сидели на берегу реки Хан. Вечернее солнце окрашивало воду в золотые и багровые тона. Они сидели близко друг к другу, плечом к плечу. На руках Чана и Джисона все еще были повязки. На скуле у Минхо желтел синяк. Физические раны заживали. Душевные – никогда.
Они молчали. Говорить было не о чем и одновременно слишком о многом. Они больше не писали музыку. Студия Чана стояла закрытой. Их мир, когда-то наполненный смехом, мелодиями и мечтами, стал тихим и серым.
– Я скучаю по нему, – вдруг прошептал Чонин, нарушив тишину.
– Я тоже, – так же тихо ответил Джисон, кладя голову ему на плечо.
Никто больше ничего не сказал. Они просто смотрели на воду.
Они отомстили. Монстр был пойман. Справедливость, в каком-то смысле, восторжествовала. Но это не вернуло им друга. Не заполнило пустоту в их сердцах. Победа имела горький привкус пепла.
Чан посмотрел на своих ребят. На сломленного, но не сдавшегося Минхо. На тихого, повзрослевшего за одну ночь Сынмина. На все еще напуганных, но держащихся друг за друга Джисона и Чонина. Они выжили. Это было все, что имело значение сейчас.
Он не знал, что будет дальше. Смогут ли они когда-нибудь снова смеяться без боли, снова творить, снова жить, а не существовать. Может быть, да. Может быть, нет.
Но он знал одно. Пока они есть друг у друга, они не утонут. Они будут держаться на плаву, вцепившись друг в друга, как в спасательный круг посреди безбрежного океана горя.
Минхо поднял глаза к небу, где уже загорались первые звезды. Он вспомнил веснушки Феликса, россыпью разбросанные по его лицу. Созвездия на его личной вселенной.
И впервые за долгое время он не почувствовал обжигающей ненависти. Только тихую, светлую, бесконечную грусть.
– Спи спокойно, Ликси, – прошептал он ветру. – Теперь ты свободен.
И пятеро парней, пять осколков одной разбитой души, продолжали сидеть на берегу, глядя, как гаснет день, и зная, что им предстоит встретить еще много рассветов. Вместе.