← Назад к обзору

Короли

Багряный закат цивилизации

Над руинами Лондона, когда-то гордо именовавшего себя сердцем мира, теперь возвышались шпили, высеченные не из камня, а из самой тьмы и застывшей магии Опала. Дым от пожарищ смешивался с тяжелыми благовониями, которые жрецы Ла жгли на каждом углу, освящая завоеванные земли во славу своих новых божеств. Небо здесь больше не было голубым; оно затянулось вечными сумерками, сквозь которые зловеще мерцала черная звезда, зажженная Тарзаном в день его окончательного перерождения.

Тарзан стоял на балконе Вестминстерского дворца, перестроенного в подобие африканской цитадели. Его тело, когда-то гибкое и стройное, теперь казалось вылитым из темного металла. Каждый мускул был подчеркнут магическими татуировками, которые светились багровым светом в такт его дыханию. На его плечи была накинута шкура льва, убитого не ради выживания, а ради демонстрации превосходства, а на голове покоился венец из черного золота.

– Посмотри на них, Ла, – произнес Тарзан, указывая рукой на площадь внизу. Голос его стал глубже, в нем слышался рокот лавины и шелест тысяч змей. – Они так долго верили в свои законы, в свои машины и в свое право повелевать природой. Теперь они ползают в пыли, вымаливая право дышать нашим воздухом.

Королева Ла подошла к нему со спины, обвив его шею тонкими, прохладными руками. Она была прекрасна в своем триумфе: её золотые одежды сменились нарядом из чешуи драконов и перьев мифических птиц, а в глазах застыло вечное торжество.

– Они были лишь бледными тенями, мой король, – прошептала она, прижимаясь щекой к его широкой спине. – Ты дал им истинный смысл существования. Рабство под твоей рукой — это высшая милость, которую эти ничтожества могли заслужить.

Внизу, на площади, тысячи людей в лохмотьях трудились под надзором зверолюдей Опала. Те, кто раньше были лордами, учеными и солдатами, теперь таскали огромные глыбы обсидиана для возведения колоссальной статуи Тарзана. Любое промедление каралось ударом магического хлыста, который оставлял на коже не только раны, но и клеймо вечного подчинения.

– Я помню, как Джейн говорила о «бремени белого человека», – Тарзан усмехнулся, и этот звук заставил стражу у дверей вздрогнуть. – Она верила, что её цивилизация — это венец творения. Как бы она удивилась, увидев, как легко этот венец растоптан ногами тех, кого она считала дикарями.

– Не поминай её имени, – Ла слегка прикусила его плечо, в её голосе промелькнула ревность. – Она была лишь пылью на твоем пути. Ты съел её страх, ты выпил её жизнь. Теперь ты — всё, и всё принадлежит тебе.

Тарзан повернулся к ней, обхватив её лицо ладонями. Его взгляд, лишенный человеческой теплоты, пронзал её насквозь.

– Ты права. Но иногда мне нравится вспоминать их надежду, чтобы чувствовать, как она превращается в пепел. Это питает мою силу.

В этот момент двери зала распахнулись, и двое зверолюдей втащили пленника. Это был пожилой мужчина в разорванном европейском костюме, его лицо было покрыто грязью, но в глазах всё еще теплился огонек безумного мужества. Тарзан узнал его. Это был один из бывших соратников профессора Портера, человек, который когда-то пытался учить Тарзана пользоваться секстантом.

– Ваше Величество... – один из стражей склонил голову, – этот человек пытался организовать восстание в восточных кварталах. Он утверждал, что вы — не бог, а всего лишь заблудший зверь.

Тарзан медленно сошел с возвышения. Каждый его шаг отдавался гулким эхом, заставляя пленника съеживаться. Ла последовала за ним, её пальцы нежно перебирали рукоять обсидианового кинжала.

– Заблудший зверь? – Тарзан остановился в шаге от мужчины. – Скажи мне, человек, разве зверь смог бы поставить мир на колени? Разве зверь смог бы погасить солнце и зажечь свою звезду?

Пленник поднял голову, его губы дрожали, но голос звучал твердо.

– Ты можешь захватить наши города, Тарзан. Ты можешь обратить нас в рабов. Но ты никогда не победишь человеческий дух. Рано или поздно свет вернется, и ты снова станешь тем, кем был — одиноким мальчиком в джунглях, который ищет любви, а не крови.

Ла издала резкий, лающий смех.

– Свет? Ты говоришь о том свете, который мы раздавили на вершине пирамиды? Ваш бог мертв, старик. Мы выпили его силу, как сладкое вино.

Тарзан молчал долго, глядя в глаза пленнику. В его сознании на мгновение всплыли обрывки старых воспоминаний: запах библиотеки, вкус чая, мягкая рука Джейн на его запястье. Но эти образы были холодными, как трупы. Они не вызывали ничего, кроме эстетического отвращения.

– Человеческий дух — это иллюзия, созданная для того, чтобы оправдать слабость, – произнес Тарзан. – Вы придумали мораль, потому что боялись клыков. Вы придумали законы, потому что не могли выжить в одиночку. Я же — это сама природа, вернувшая себе право на власть. И природа не знает пощады.

Он протянул руку и коснулся лба мужчины. Тёмная энергия потекла из его пальцев, и пленник закричал. Его кожа начала сереть, глаза подернулись мутной пленкой, а сознание, всё то, что он называл «духом», начало стираться, заменяясь одной единственной директивой: служить.

Через минуту перед Тарзаном стояла пустая оболочка. Мужчина опустился на колени и прижался лбом к сапогу своего господина.

– Вот видишь, Ла, – Тарзан посмотрел на королеву, – их дух ломается так же легко, как сухая ветка.

– Ты слишком милостив к ним, – Ла подошла ближе и провела когтем по щеке обращенного раба. – Я бы предпочла видеть, как их плоть превращается в золото для украшения наших залов.

– Всему свое время, – ответил Тарзан, возвращаясь к балкону. – Нам нужны рабочие руки, чтобы перестроить этот мир. Мы превратим каждый континент в продолжение Опала. Леса поглотят Париж и Нью-Йорк, но это будут не те джунгли, что раньше. Это будут джунгли из черного камня и ядовитых лиан, где каждый шорох будет прославлять наше имя.

Он вскинул руки к небу, и черная звезда над городом пульсировала в ответ. По всему миру в этот момент люди чувствовали, как их воля слабеет, как древний, первобытный ужас сковывает сердца. Сопротивление угасало. Армии, пытавшиеся сражаться с помощью пушек и танков, были разорваны магическими штормами и полчищами зверей, подчиненных воле Тарзана.

– Мы захватили землю, – прошептала Ла, обнимая его за талию. – Что дальше? Океаны? Недра? Или, может быть, мы заставим сами звезды склониться?

Тарзан посмотрел на темный горизонт. Там, где раньше светились огни городов, теперь была лишь непроглядная тьма, прорезаемая вспышками магических огней.

– Мы пойдем дальше, – его голос вибрировал от скрытой мощи. – Мы создадим новую расу. Расу, лишенную сострадания и сомнений. Ты и я, Ла, мы станем прародителями нового человечества. А эти... – он пренебрежительно указал на рабов внизу, – они станут просто удобрением для нашего нового эдема.

– Мой бог, мой зверь, мой муж, – Ла прильнула к его губам.

Их поцелуй был полон вкуса пепла и бесконечной власти. В этот момент Тарзан окончательно осознал, что он не просто победил мир — он его перерос. Всё то, что когда-то связывало его с человечеством, с семьей Калэйтов, с Джейн, было лишь коконом, который он сбросил, чтобы стать этим монструозным величием.

Внизу, в тенях разрушенного собора, маленькая девочка, чудом избежавшая клеймения, смотрела на балкон дворца. Она видела силуэт человека и женщины, окутанных багровым сиянием. Она ждала, что кто-то придет на помощь, что небеса разверзнутся и прольют очищающий свет, о котором рассказывали легенды.

Но небо оставалось безмолвным и черным.

Тарзан почувствовал её взгляд. Его чувства, охватывавшие теперь весь город, легко нашли это маленькое, дрожащее сердце. Он не приказал страже убить её. Он просто послал волну своего ментального давления, холодную и тяжелую, как могильная плита. Девочка вскрикнула, закрывая лицо руками, и её надежда, последняя искра света в этом квартале, погасла, сменившись тупым, животным подчинением.

– Видишь, Ла? – Тарзан улыбнулся, не отрываясь от губ королевы. – Даже их дети понимают, что рассвет больше никогда не наступит.

– Рассвет — это слабость, – ответила она. – Тьма — это истина.

Они стояли на вершине своего нового мира, два божества, рожденных из крови, магии и отвергнутой любви. Под ними стонала планета, превращаемая в гигантский алтарь Опала. И в этом триумфе не было места ни жалости, ни раскаянию. Только вечный голод власти и бесконечная ночь, в которой Тарзан, бывший сын джунглей, наконец-то обрел свой истинный дом.

– Завтра мы отправим легионы за океан, – сказал Тарзан, глядя на черную звезду. – К концу луны не останется ни одного уголка земли, где бы не знали, что природа вернула себе трон. И я — её карающий меч.

– А я — твоя воля, – добавила Ла.

Они ушли с балкона, и тяжелые двери, украшенные изображениями поглощенных сердец, закрылись, погружая зал в роскошный, магический сумрак. Мир продолжал вращаться, но его ритм теперь задавал пульс Опала — ритм хищника, который наконец-то загнал свою добычу и теперь медленно, с наслаждением, её пожирал.

Человечество, каким оно было, перестало существовать. Остался только Тарзан и его королева, и их тень, накрывшая Землю навсегда.