← Назад к обзору

Культиватор

Эхо разбитых небес

Мир Мурима больше не был прежним. Он раскололся надвое: на увядающий, пропахший благовониями и страхом север и на бурлящий, облаченный в черное и сталь юг. Великая Обитель Тьмы, Макдован, стала не просто пристанищем для изгоев, а новым центром мироздания, где на троне из черного обсидиана восседал тот, кто познал смерть и вернулся, чтобы судить живых.

Старейшина Ду, лидер культа «Ядовитых Гор», стоял на балконе главной цитадели Макдована, глядя на бесконечные ряды тренирующихся воинов. Его старые кости, привыкшие к сырости пещер, теперь согревались жаром новой империи.

– Вы только посмотрите на это, – прохрипел он, обращаясь к пустоте, которая в Макдоване всегда казалась обитаемой. – Пятьдесят лет я пытался объединить хотя бы три культа, проливая кровь и отравляя колодцы. А этот мальчишка... этот Псевдобожественный демон сделал это одним взглядом.

Ду припомнил собрание на Тяньшане. Он видел много великих мастеров, но Хоу Ли Яотинг был иным. В нем не было ярости, которая обычно губит демонических практиков. В нем была пустота — абсолютная, ледяная и совершенная.

– Он не просто лидер, – Ду прищурился, пуская изо рта струйку едкого зеленого дыма. – Он — стихийное бедствие. Праведники думали, что заперли человека, а они заперли саму Смерть, пока та не проголодалась. И теперь мы — ее зубы.

Чуть выше, на шпиле башни, где ветер свистел, перекликаясь с криками черных птиц, стояла Хоу Лихва. Ее фиолетовые глаза теперь светились постоянно, а за спиной то и дело соткались призрачные крылья. Она больше не была той испуганной девушкой, что бежала из Синего Облака.

– Брат спит, – прошептала она птицам, приземлившимся ей на плечи. – Но его сны полны пепла. Вы чувствуете?

Птицы согласно защелкали клювами. Лихва знала, что Яотинг достиг вершины, о которой другие не смели и мечтать, но цена была велика. Она видела, как он иногда замирает, глядя на свои руки, словно ища на них призраки лазурных одежд.

– Мы — его новая семья, – твердо произнесла она, и тени вокруг нее сгустились. – Если мир заставил его стать монстром, я стану его клыком. Пусть север дрожит. Каждая слеза, пролитая им в Гуйсине, обернется пожаром в их столицах. Мы не оставим от прошлого ни камня, ни памяти.

В тренировочном зале внизу Фэн Цзы, ставший самым молодым старейшиной и лидером возрожденного культа «Парящего демона», с легкостью отражал атаки пяти противников. Его движения были молниеносными, а смех — звонким.

– Выше мечи, лентяи! – кричал он, перепрыгивая через головы нападавших. – Вы служите Императору! Ваша Ци должна быть острее, чем язык Линь Мэй!

После боя он остановился, вытирая пот со лба. Фэн Цзы был счастлив. Он нашел то, чего ему всегда не хватало в «праведных» сектах — искренности. Здесь, в Макдоване, никто не прятал кинжал за улыбкой. Здесь сила была правдой.

– Яотинг дал мне небо, – сказал он своему заместителю, глядя на парящие в вышине флаги Макдована. – Раньше я летал, потому что мне позволяли. Теперь я летаю, потому что я свободен. Праведники называют нас демонами, потому что боятся нашей свободы. Но скоро они поймут: истинный демон — это тот, кто предает друга ради кресла Главы. Мы же — просто те, кто вернул справедливость.

А далеко на севере, в горах Синего Облака, старый Лидер секты, учитель Яотинга и Чэнь Вэя, сидел в глубокой медитации, которую постоянно прерывал кашель. Его некогда могучее тело увядало. Секта была в руинах: лучшие ученики бежали на юг, а оставшиеся шептались по углам, не смея смотреть учителю в глаза.

– Я вырастил двух тигров, – горько прошептал старик, глядя на пустующее место Первого Ученика. – Но один оказался шакалом, а другой — божеством мести.

Он закрыл глаза, и перед ним встало лицо юного Яотинга — того, кто первым приходил на помощь, кто делился последней пилюлей с младшими.

– Моя вина, – вздохнул старец. – Я видел амбиции Чэнь Вэя и молчал. Я видел чистоту Яотинга и думал, что она защитит его. Но чистота в этом мире — лишь мишень. Теперь мой лучший ученик придет, чтобы сжечь мой дом, и я не смогу его винить. Я сам вложил факел в его руки, когда позволил свершиться суду в Гуйсине.

В это же время в самой глубокой и грязной тюрьме секты, в камере, где стены были покрыты плесенью, а воздух — смрадом, лежал Чэнь Вэй. Его спина была сплошным шрамом, который никогда не заживал. Каждое движение вызывало вспышку боли, от которой темнело в глазах.

– Яотинг... – хрипел он, впиваясь ногтями в солому. – Это... это несправедливо... Я должен был быть на твоем месте...

Его разум медленно угасал. В бреду ему казалось, что стены камеры сжимаются, превращаясь в каменные челюсти Гуйсина. Он чувствовал тот самый яд страданий, который когда-то пил его «брат». Но у Чэнь Вэя не было воли, чтобы культивировать эту боль. Она просто пожирала его, превращая в живой труп.

– Мэй-эр... – звал он, но в ответ слышал лишь скрежет крысиных зубов.

Линь Мэй не могла прийти. Она бродила по заброшенному вишневому саду секты, волоча за собой подол некогда роскошного платья. Ее волосы были спутаны, а в руках она сжимала засохшую ветку.

– Смотри, Яотинг, – шептала она пустоте, улыбаясь безумной, блуждающей улыбкой. – Смотри, как красиво цветут деревья. Ты обещал, что мы всегда будем здесь вместе.

Она видела его за каждым углом. Вот он, молодой и смешливый, машет ей рукой у ручья. Вот он приносит ей редкую жемчужину, краснея от смущения. Эти видения были ее единственным спасением и ее самой страшной пыткой.

– Почему ты стал таким холодным, Яо-эр? – спрашивала она, обращаясь к тени на стене. – Почему твои глаза стали красными? Это всё из-за того вина? Не пей его, оно горькое...

По ночам она видела сны из их детства. Она видела, как маленький Яотинг защищает ее от грозы, укрывая своим плащом. Она чувствовала тепло его руки и слышала его голос: «Я никогда не предам тебя, Мэй-эр».

Проснувшись, она кричала, осознавая, что предала не только его, но и ту девочку, которой когда-то была. Ее разум не выдержал тяжести осознания: она уничтожила единственного человека, который любил ее по-настоящему, ради того, кто бросил ее в грязь при первой же опасности.

– Он идет сюда, – вдруг сказала она, замирая и прислушиваясь к ветру. – Слышите? Хлопанье крыльев... Это он летит ко мне. Он простил меня. Он просто хочет забрать меня домой.

Но на юге, в тронном зале Макдована, Хоу Ли Яотинг сидел в абсолютной тишине. Перед ним стояла чаша с простым чаем. Он чувствовал всё: боль Чэнь Вэя, безумие Линь Мэй, решимость Лихвы и преданность Фэн Цзы. Он был связан со всеми ними невидимыми нитями Ци.

– Справедливость, – произнес он, и звук его голоса заставил пламя факелов дрогнуть. – Странное слово.

Он вспомнил, как когда-то верил в Праведный путь. Вспомнил, как мечтал о мире без демонов. Теперь он сам был величайшим из них. Его дяньтянь, его нечестивый сосуд силы, вибрировал, требуя новых свершений.

Яотинг поднял чашу и медленно вылил чай на пол.

– Прошлого больше нет, – сказал он, и его глаза вспыхнули ярким алым светом. – Есть только путь вперед.

Он встал, и в этот момент тысячи воинов в Макдоване одновременно вскинули оружие, издав боевой клич, от которого содрогнулись горы.

– Мы идем, – прошептал Яотинг, глядя на север, где за горизонтом догорала последняя заря старого мира.

Эпоха Праведного Солнца закончилась. Наступила вечная ночь Демонического Бога, и в этой ночи каждый получит то, что заслужил. Месть была завершена, но жатва только начиналась. И в этом новом мире, построенном на пепле и слезах, Хоу Ли Яотинг больше не был жертвой. Он был законом. И этот закон не знал пощады.