Ласковая тень и обжигающий свет
Право на свет
Горный ветер трепал края ее капюшона, швыряя в лицо мелкую ледяную крупу, но Акари даже не моргнула.
Черный металлический картридж лежал на ее ладони, тяжелый, почти живой. Он холодил кожу сквозь плотную ткань перчатки, словно впитал в себя весь могильный холод заброшенных катакомб Камиоки.
Бакуго сидел на заснеженном валуне, не сводя с нее тяжелого, проницательного взгляда. В гранатовых глазах третьего номера плясали отблески встающего солнца. Он ждал. Ждал малодушия, колебаний, привычной семейной трусости — того, к чему привык за годы общения с холеными, озабоченными лишь рейтингами про-героями старой формации.
– Я знаю, кем он был, – повторила Акари, и голос ее прозвучал кристально чисто, перекрывая свист ветра над обрывом. – Он был трусом, продавшим собственную совесть ради места на золотых билбордах. А моя мать была преступницей, утопившей чужие жизни в дурмане. Если я вскрою этот накопитель здесь, тайком, выискивая оправдания или поводы для мести... чем я буду отличаться от них?
Кацуки медленно поднялся с валуна. Снег под его тяжелыми сапогами сухо хрустнул.
– Хочешь передать его комиссии открыто? – процедил он, прищурившись. – Ты понимаешь, что произойдет, тупица? Этот кусок кремния сотрет имя Люмьера в порошок. Пресса разорвет твою семейку на куски. Журналисты будут копаться в твоем грязном белье до конца твоих дней. Твоему брату припомнят каждую йену, вложенную стариком в его агентство.
– Шин выдержит, – твердо ответила Акари. Ее красно-желтые радужки вспыхнули внутренним светом, ровным и теплым. – Шинтаро строил свой путь собственными руками, а не взятками отца. А я... я устала прятаться. Если чтобы сбросить эту тень, нужно выставить ее на всеобщее обозрение — пусть смотрят. Пусть увидят все до последней трещины.
Бакуго смотрел на нее несколько долгих секунд. Его лицо, перепачканное гарью и копотью, оставалось непроницаемым. Затем его плечи едва заметно опустились, и он шумно выдохнул, выпустив в морозный воздух клуб сизого дыма.
– Не сдохни от собственной святости, Граница, – фыркнул он, отворачиваясь к посадочной площадке. – Пошли. Пилот сожжет весь керосин, пока ты здесь толкаешь пафосные речи.
Тяжелый конвертоплан взмыл в небо, рассекая предрассветный туман. Позади остался рухнувший рудник, погребший под собой лаборатории «Пепельного рассвета», остатки синдиката и призраков, преследовавших Акари семнадцать долгих лет.
Впереди был Токио. И суд, которого никто из них уже не мог избежать.
***
Штаб-квартира Департамента общественной безопасности в предрассветные часы напоминала потревоженный улей.
Здесь не было золотой мишуры, как в офисе Хаджимы, и не было показного лоска. Лишь бесконечные коридоры из матового стекла, стальные двери с электронными замками и сотни сотрудников в строгих костюмах, сновавших между этажами с папками секретных дел. Весть о разгроме базы «Пепельного рассвета» и захвате доктора Куросавы долетела до столицы быстрее правительственного борта.
Акари сидела в стеклянной переговорной на сороковом этаже.
Она не стала переодеваться. Ее черно-белый костюм был покрыт слоем серой пыли, на плече темнел след от брызг нейтрализованной кислоты, а повязка на левом запястье пропиталась кровью из лопнувших капилляров. Но спина девушки оставалась идеально прямой. Капюшон лежал на плечах, открывая взглядам высокий ворот и старый шрам на шее.
Дверь распахнулась без стука.
В комнату вошел человек, чье появление мгновенно изменило плотность воздуха. Герой номер два, Ястреб, выглядел обманчиво расслабленным: расстегнутая куртка летчика с меховым воротником, темные очки, сдвинутые на взъерошенные светлые волосы, и пара багровых перьев, лениво кружащих над его плечом. Но янтарные глаза за стеклами очков сканировали пространство с молниеносной, пугающей точностью.
Следом за ним, засунув руки в карманы и свирепо разглядывая потолок, вошел Бакуго.
– Доброе утро, двадцать шестой номер, – мягко произнес Хоукс, выдвигая стул напротив Акари и усаживаясь верхом, положив локти на спинку. – Хотя, судя по сводкам из Нагано, поспать вам этой ночью так и не удалось.
– Доброе утро, Ястреб-сан, – Акари слегка склонила голову.
– Технический отдел закончил предварительный анализ диска, который вы привезли, – Хоукс положил на стол тонкий прозрачный планшет. – Куросава пытался уничтожить систему, но благодаря вашей причуде восемьдесят пять процентов архива удалось восстановить без повреждений. Там есть все: схемы поставок, счета в швейцарских банках, списки коррумпированных чиновников префектуры и... – он сделал короткую паузу, бросив взгляд на девушку, – персональный контракт номер сорок два.
– Люмьер, – не спросила, а констатировала Акари.
– Хошизаки Хаджима, – подтвердил Хоукс, и его тон утратил привычную беспечность. – Двенадцать лет систематического слива информации синдикату о рейдах полиции в обмен на устранение его конкурентов в рейтинге и показательные, заранее срежиссированные задержания мелких сошек. Твоя мать вела эту бухгалтерию лично. Она была умной женщиной, Акари. Она знала, что как только Хаджима войдет в первую двадцатку, он попытается зачистить хвосты. Поэтому спрятала копию там, куда свет Люмьера не мог проникнуть в принципе.
Акари молчала. Внутри нее не было взрыва эмоций. Не было боли или слез. Лишь холодная, звенящая пустота, в которой наконец-то встала на место последняя деталь мозаики ее жизни.
Ее отец не просто презирал ее за кровь злодейки. Он панически боялся ее. Каждая тень, которую она поднимала своими руками, каждый чернильный росчерк ее причуды напоминал ему о том, какую цену он заплатил за свое золотое сияние.
– Комиссия не может замять дело такого масштаба, – продолжил Хоукс. – Слишком много людей замешано. Но Хаджима уже здесь. Он поднял на ноги половину министерства юстиции, утверждая, что третий номер и некая неуравновешенная стажерка превысили полномочия и сфабриковали улики против героя нации.
– Пусть попробует вякнуть это мне в лицо, – прорычал Бакуго от стены, оскалив зубы. – Я лично засуну ему этот планшет в глотку и проверну два раза.
– Успокойся, Каччан, – Хоукс поморщился, потирая висок. – Мордобой в здании департамента плохо скажется на утренних котировках акций. Хаджима требует официальной очной ставки с комиссией. И он требует присутствия Акари. Он уверен, что сможет заставить ее молчать, как делал это всю жизнь.
Акари медленно подняла глаза на крылатого героя.
– Где он?
– В главном конференц-зале. И он там не один.
***
Зал заседаний высшей комиссии напоминал римский амфитеатр, перенесенный в эпоху высоких технологий. Полукруглый стол из темного стекла возвышался на постаменте, за ним сидели пятеро членов дисциплинарного комитета в глухих черных костюмах. В центре зала, под перекрестным огнем софитов, стоял Хошизаки Хаджима.
Люмьер был великолепен.
Его бело-золотой геройский плащ ниспадал с широких плеч тяжелыми, безупречными складками. Золотые волосы были уложены волосок к волоску, янтарные глаза лучились праведным гневом и абсолютным благородством. Он стоял, опершись одной рукой на пояс, словно античная статуя правосудия, готовая сокрушить клеветников одним движением брови.
Чуть позади него, в кресле для свидетелей, сидел Шинтаро.
Брат выглядел изможденным: синяки под глазами, бледное лицо, повязка через плечо, фиксирующая поврежденные связки. Рядом с ним, воинственно скрестив руки на груди и нервно подергивая рыжими ушками, застыла Саюко.
Когда тяжелые двери зала с шипением разошлись, все взгляды устремились на вошедших.
Акари шла первой. Следом за ней, небрежно держа руки в карманах и источая едва заметный запах гари, шагал Бакуго. Замыкал шествие Хоукс, лениво перебирая пальцами багровое перо.
Увидев сестру, Шинтаро порывисто вздохнул и сделал движение, словно хотел подняться, но Саюко мягко положила ладонь ему на здоровое плечо, удерживая на месте. Ее изумрудные глаза встретились со взглядом Акари, и в них вспыхнуло немое, яростное ободрение: *«Давай. Размажь его».*
Хаджима медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по пыльному костюму Акари, по ее лицу, и в глубине янтарных зрачков на долю секунды мелькнуло неприкрытое отвращение, тут же сменившееся снисходительной жалостью — маской, отработанной десятилетиями перед объективами репортеров.
– Акари, – звучным, поставленным баритоном произнес Люмьер. Его голос заполнил акустическое пространство зала, отдаваясь от сводов уверенным эхом. – Я рад видеть, что ты вернулась целой из этой безумной авантюры, в которую тебя втянул юный Бакуго. Господа члены комиссии, я прошу учесть: моя дочь находилась в состоянии глубокого аффекта после тяжелого боя в порту. Ее юношеский максимализм и травмированная психика сделали ее легкой добычей для манипуляций.
Тишина в зале стала плотной, как застывающий бетон. Члены комитета переглянулись, не проронив ни слова.
Акари остановилась в трех шагах от отца. Она не поклонилась. Не опустила взгляда.
– Вы не спросили, как чувствует себя Шинтаро, сэр, – тихо, но отчетливо произнесла она.
Хаджима едва заметно дернул щекой.
– Мой сын вне опасности, благодаря лучшим врачам столицы, которых я нанял. Сейчас речь идет о чести семьи Хошизаки и о клевете, которую пытаются возвести на мое имя с помощью сфабрикованных файлов мертвого синдиката.
– Эти файлы не сфабрикованы, отец, – раздался сзади хриплый голос Шинтаро.
Шин поднялся на ноги. Он покачнулся от слабости, но удержал равновесие, опираясь на подлокотник кресла. Его янтарные глаза — точная копия глаз отца — смотрели на Люмьера без прежнего сыновьего благоговения. В них была глубокая, кровоточащая скорбь.
– Шинтаро, сядь, – ледяным тоном бросил Хаджима, не оборачиваясь. – Ты не знаешь, о чем говоришь.
– Я знаю, отец, – Шин сделал шаг вперед, волоча за собой капельницу на стойке. – Хоукс-сан показал мне копию архива полчаса назад. Там... там счета за девяносто восьмой год. Оплата операции по ликвидации агентства «Ночной шторм». Ты помнишь героя Ночного Шторма, отец? Ты выступал на его похоронах. Ты говорил, что он был твоим лучшим другом. А через две недели ты занял его место в топ-двадцатке.
Лицо Люмьера дрогнуло. Золотистая аура вокруг его плеч вспыхнула нервным, рваным светом.
– Это подделка! Дешевая провокация преступников, загнанных в угол! – Хаджима резко развернулся к членам комиссии, взмахнув плащом. – Моя репутация безупречна! Тридцать лет беспорочной службы! Тысячи спасенных жизней! И вы готовы поверить сказкам из подвала бандитов только потому, что их принесла девчонка, в чьих жилах течет гнилая кровь воровки?!
Он снова навис над Акари, его глаза налились яростью, уничтожающей все на своем пути:
– Ты забыла, кто подобрал тебя из канавы?! Ты забыла, кто кормил тебя, одевал и дал тебе имя?! Ты была ничем! Грязным выродком, которого следовало сдать в приют для трудных подростков с деструктивными причудами! Я сделал из тебя человека! Я позволил тебе носить знак героя! И ты платишь мне этим?! Ты притащила грязь своей шлюхи-матери в мой дом, чтобы уничтожить все, что я строил десятилетиями?!
Воздух в зале накалился. Бакуго сделал резкое движение вперед, его пальцы уже сжались в кулак, готовый выпустить смертоносный взрыв прямо в лицо одиннадцатого номера, но Акари подняла руку.
Один короткий, спокойный жест.
Бакуго замер, скрипнув зубами, но остался на месте.
Акари смотрела на отца.
Она ждала этого момента всю жизнь. В детстве ей казалось, что если отец когда-нибудь закричит на нее так — мир рухнет. Небо упадет на землю, тьма внутри разорвет ее тело, а свет выжжет остатки разума. Она боялась его гнева больше, чем голода, больше, чем боли от бандитского ножа, оставившего шрам на ее ключице.
Но сейчас...
Сейчас перед ней стоял не бог солнца. Не великий герой из первой двадцатки.
Перед ней стоял жалкий, стареющий человек, смертельно напуганный тем, что мир наконец-то увидел его истинное лицо. Человек, чье золотое сияние было всего лишь толстым слоем дешевой позолоты на ржавом железе.
Страх умер. Растаял, как ночной туман под лучами полуденного солнца.
Акари сделала шаг вперед.
– Моя мать была злодейкой, – спокойно произнесла она. Ее голос не дрожал. В нем не было слез, не было крика. Была лишь несокрушимая, гранитная твердость. – Она нарушала закон, она торговала ядом и разрушала семьи. И она заплатила за это своей жизнью. Она умерла в грязи, одна, истекая кровью.
Она расстегнула верхние пуговицы своего костюма, демонстративно обнажая шею и ключицу. Белесый, рваный шрам предстал перед членами комиссии во всей своей неприглядной правде.
– Этот след оставили ее подельники, когда она попыталась спрятать меня. Она была чудовищем для сотен людей. Но она никогда не притворялась святой. Она не надевала белоснежный плащ, чтобы скрыть следы крови на своих руках.
Акари подняла обе руки перед собой.
Правая ладонь мягко озарилась теплым, золотисто-белым пламенем. Левая утонула в бархатистой, глубокой, бесконечной тьме.
Две силы больше не спорили. Они вращались вокруг ее пальцев, сплетаясь в идеальный, гипнотический круг — символ Инь и Ян, рожденный в абсолютном равновесии.
– Ты дал мне кров, Люмьер, – продолжала она, глядя прямо в расширившиеся от шока глаза Хаджимы. – Но ты не сделал из меня героя. Героем меня сделали те, кто верил в меня, когда ты отворачивался с брезгливостью. Героем меня сделал Шинтаро, который делил со мной свой хлеб и учил меня защищать слабых. Героем меня сделала Саюко, которая не боялась моей тьмы. И даже он... – она на долю секунды скользнула взглядом по Бакуго, чей оскал стал чуть мягче, – напомнил мне, что моя сила принадлежит только мне.
Она свела ладони вместе.
Свет и тьма схлопнулись, породив короткую, бесшумную волну сумеречной энергии, прокатившуюся по залу и заставившую волоски на телах присутствующих встать дыбом.
– Ты пытался запереть меня на границе, – чеканила Акари каждое слово. – Ты думал, что граница — это стена позора. Но ты ошибся. Граница — это черта, за которую тьма не может пройти. И это черта, за которой свет больше не может врать.
Она повернулась к председателю комиссии.
– Накопитель подлинный, господа. Моя причуда подтвердила его аутентичность на генетическом и энергетическом уровне. Делайте свою работу.
В зале повисла мертвая, оглушающая тишина.
Хаджима стоял, открывая и закрывая рот, словно выброшенная на берег рыба. Его золотое сияние окончательно погасло, оставив лишь пепельную бледность на постаревшем лице. Он посмотрел на сына, ища поддержки, но Шинтаро медленно, с невыразимой болью в глазах, отвернулся, глядя в пол.
Хоукс подошел к столу комиссии и положил поверх электронного планшета ордер с красной полосой.
– Хошизаки Хаджима. На основании предоставленных данных ваше геройское свидетельство приостановлено до окончания судебного разбирательства. Сдайте жетон и лицензию судебным приставам. Прямо сейчас.
Из боковых дверей зала вышли четверо тяжеловооруженных оперативников департамента с блокирующими наручниками на поясах.
Хаджима не стал сопротивляться. Он казался сломанным, высохшим изнутри. Когда защелкнулись замки на его запястьях, он поднял взгляд на дочь — взгляд, полный бессильной, ядовитой ненависти.
– Ты разрушила нашу семью, – прошипел он одними губами, проходя мимо нее под конвоем.
Акари даже не повернула головы.
– У нас никогда не было семьи, Хаджима, – тихо ответила она пустоте перед собой. – Были только ты и твое отражение в зеркале.
***
Дождь над Токио прекратился только к полудню.
Сквозь тяжелые, разорванные свинцовые облака пробивались широкие золотые столпы настоящего солнца, заливая мокрый асфальт Сибуи ослепительным блеском. Мегаполис бурлил. На гигантских экранах перекрестка каждые пять минут прерывались рекламные блоки: экстренные выпуски новостей захлебывались сенсацией.
*«Падение Люмьера: герой номер одиннадцать взят под стражу по обвинению в государственной измене и связях с синдикатом "Пепельный рассвет"!»* *«Шокирующие признания в комиссии: архив Мизуно Рен вскрыт спустя семнадцать лет!»* *«Героиня Граница: истинное лицо операции в заливе и Нагано. Почему агентство скрывало подвиг двадцать шестого номера?»*
На крыше высотного здания центрального госпиталя ветер был свежим и пах весенней оттепелью.
Саюко сидела на широком парапете, свесив ноги вниз и с аппетитом уплетая онигири с тунцом. Ее хвост довольно подергивался в такт музыке, звучавшей из одного наушника.
– Нет, ты видела его рожу?! – восторженно вещала она с набитым ртом, обращаясь к сидевшему рядом Шинтаро. – Когда эти амбалы нацепили на него браслеты! Он выглядел так, будто проглотил живую жабу, посыпанную перцем! Клянусь, я готова была станцевать джигу прямо на столе комиссии!
Шинтаро слабо улыбнулся. Он был одет в просторную гражданскую куртку, поверх которой виднелся медицинский корсет. Янтарные глаза мужчины все еще хранили следы пережитого шока, но в них больше не было той давящей, скрытой тоски, которую он носил в себе долгие годы.
– Отец получил то, к чему шел, – негромко произнес Шин. – Мне жаль только одного: что я так долго закрывал на это глаза. Я ведь догадывался, Саюко. Еще когда был подростком. Я видел странных людей, приходивших в особняк по ночам. Но я так боялся разрушить наш идеальный мирок...
– Хватит жрать себя поедом, золотой мальчик, – Саюко ткнула его локтем в здоровый бок. – Ты был ребенком. Главное — кем ты стал сейчас. Твое агентство не закроют, комиссия уже выпустила пресс-релиз. Ты чист, Шин. Народ тебя любит. Теперь тебе просто придется работать за двоих, чтобы отмыть эту пафосную фамилию.
– Я справлюсь, – Шинтаро поднял взгляд на железную дверь пожарной лестницы, которая со скрипом отворилась. – Мы справимся.
На крышу вышла Акари.
Она переоделась в удобную тренировочную одежду: свободные черные брюки, мягкий белый свитшот с капюшоном и кроссовки. Волосы были стянуты в небрежный хвост, открывая шею. Без маски, без бронированных пластин и без тяжелых перчаток она казалась удивительно хрупкой — обычной двадцатичетырехлетней девушкой, с плеч которой наконец-то свалилась многотонная каменная плита.
Саюко радостно взвизгнула, соскочила с парапета и с разбегу врезалась в подругу, крепко стискивая ее в объятиях.
– Ты сделала это! Ты просто раскатала его в блин, Акари! Я так горжусь тобой, что сейчас лопну!
Акари тихо рассмеялась — редким, чистым и непривычно звонким смехом, зарываясь лицом в рыжую макушку подруги.
– Спасибо, Саюко. За все.
Шинтаро медленно подошел к ним. Он не стал раскрывать объятий, помня о своих ребрах, но его теплая, тяжелая ладонь опустилась на макушку сестры, взъерошив черно-белые пряди — точно так же, как в день их первой встречи в мрачном холле особняка Люмьера.
– Прости меня, Акари, – тихо сказал он. – За то, что не защитил тебя раньше. За то, что позволял ему обращаться с тобой как с чужой.
Акари подняла голову. Ее разноцветные глаза встретились с его янтарным взглядом — взглядом брата, единственного человека, который в том холодном доме делился с ней теплом.
– Тебе не за что просить прощения, Шин, – мягко ответила она, накрывая его пальцы своей ладонью. – Ты дал мне семью, когда у меня не было ничего. Ты был моим барьером, когда я не умела защищаться сама. Но теперь... теперь мы оба стоим на ногах.
Шинтаро улыбнулся — открыто, светло и по-настоящему счастливо.
– Что ты будешь делать дальше? Комиссия предложит тебе место в первой двадцатке на внеочередном перераспределении. Твой рейтинг взлетел до небес после сегодняшних новостей.
– Я уйду из агентства «Люмьер», – спокойно ответила Акари. – И не пойду в твой штат, Шин, не обижайся. Я открою свой собственный офис. В западном секторе, на границе трущоб и промышленной зоны. Там, где людям чаще всего приходится выбирать между плохим и худшим. Я хочу быть там.
– Я иду с тобой, – мгновенно заявила Саюко, уперев руки в бока. – Даже не думай от меня отделаться! Кто-то же должен выбивать из тебя эту философскую меланхолию и заказывать нормальную пиццу в офис!
– Я и не надеялась от тебя сбежать, – покачала головой Акари, улыбаясь.
– Ладно, героини, – Шинтаро кивнул в сторону противоположного края крыши, где у пожарной вышки виднелся темный силуэт. – Кажется, у тебя там еще один незаконченный разговор. А нам с Саюко пора на перевязку.
Девушка-кошка оглянулась, заметила фигуру у вентиляционных труб, понимающе хмыкнула и, потянув Шинтаро за рукав, потащила его к выходу.
– Пойдем, больной, не будем мешать великим свершениям. Но если этот взрывной психопат начнет хамить — свисти!
Дверь на лестницу закрылась, оставив Акари наедине с шумом весеннего ветра.
Она повернулась и не спеша пошла к дальней части крыши.
Бакуго Кацуки стоял, прислонившись спиной к металлической опоре радиовышки. Он уже сменил боевой костюм на простую черную майку и широкие армейские штаны. На шее висели наушники, из которых глухо доносился тяжелый гитарный рифф. Лицо его было отмыто от сажи, но на скуле темнел свежий синяк от удара мутанта в подземном зале.
В пальцах правой руки он лениво крутил зажигалку, периодически высекая сноп мелких, золотисто-оранжевых искр собственной причудой.
Акари остановилась в метре от него, облокотившись на парапет и глядя на раскинувшийся внизу город.
Небо над Токио окончательно очистилось, став пронзительно-синим. Огни рекламы отражались в тысячах луж, похожих на рассыпанные зеркала.
– Слышал новости? – спросила она, нарушая тишину.
– О твоем старике орут из каждого чертова утюга, – буркнул Бакуго, не поворачивая головы. – Журналисты чуть не снесли ворота моего агентства, требуя комментариев. Пришлось взорвать парочку их микрофонов, чтобы не лезли под ноги.
– В твоем репертуаре, – слабо усмехнулась Акари.
Кацуки замолчал. Искры в его ладони погасли. Он убрал зажигалку в карман и повернулся к ней всем корпусом. Его гранатово-красные глаза, глубокие, как раскаленные угли в горне, впились в ее лицо с той беспощадной цепкостью, от которой у большинства людей подкашивались колени.
Но Акари не отвела взгляда. Ее красно-желтые радужки встретили его пламя с абсолютным, безмятежным спокойствием.
– Ты не взяла его фамилию, – вдруг произнес он.
– Что?
– В заявлении комиссии. Ты подписалась как «Хошизаки Акари»?
– Нет, – покачала она головой. – Я оставила только имя. Героиня Граница. Акари. У меня больше нет нужды цепляться за имена людей, которые предали свой долг.
Бакуго хмыкнул. Уголок его рта дернулся вверх в скупой, почти неуловимой усмешке, в которой не было привычной злости — лишь тяжелое, выстраданное уважение бойца к бойцу.
– Пойдет, – бросил он. – Меньше слогов орать, когда будем делить зоны патрулирования.
Акари удивленно моргнула:
– Делить зоны? Мой будущий офис на западе, а твой главный штаб в центре...
– А мне плевать, где твой офис, тупица! – рявкнул Бакуго, снова возвращаясь к своему привычному командному тону, и ткнул пальцем в сторону западных кварталов. – Западная дуга — самый гнилой сектор. Туда стекаются все остатки недобитых банд после войны. Ты думаешь, победила одного водяного психа и старого пердуна — и теперь все станет легко и просто? Черта с два! Грязи станет только больше. И если ты вздумаешь там облажаться или начнешь снова сопли на кулак наматывать про «страх перед тьмой» — я лично прилечу и вправлю тебе мозги взрывом в упор!
Акари смотрела на него, чувствуя, как внутри разливается странное, щемящее тепло.
Этот невыносимый, орущий, грубый человек никогда не предлагал ей утешения. Он не гладил ее по голове, не говорил, что все будет хорошо. Он просто стоял перед ней — несокрушимый, как скала, яростный, как стихийное бедствие, — и заставлял ее быть сильнее с каждым вдохом.
– Я не стану распускать сопли, Бакуго, – спокойно ответила она, делая полшага к нему навстречу. – И я не позволю тебе хозяйничать в моем секторе. Если сунешься без вызова — вышвырну гравитационным импульсом обратно в твой центр.
Кацуки опешил на долю секунды. Его брови взлетели вверх, а затем лицо озарилось широким, диким, хищным оскалом, в котором звенела чистая радость настоящего вызова.
– Попробуй, Граница, – прорычал он, и от его ладоней снова с сухим треском взметнулись искры, пахнущие жженым сахаром и порохом. – Только попробуй.
Они стояли на краю крыши под ярким весенним солнцем.
Ветер трепал ее черно-белые волосы и его светлые колючие пряди. Внизу гудел миллионный город, полный опасностей, предательства, надежд и новых сражений, которые им еще предстояло принять.
Акари подняла ладонь к небу, наблюдая, как солнечные лучи преломляются на ее коже, сплетаясь с мягкой тенью от собственных пальцев.
Свет и тьма. Добро и зло. Прошлое и будущее.
Она больше не пыталась их разделить. Она не выбирала сторону.
Она была Границей.
И на этой границе больше не было места страху.