← Назад к обзору

Лилит придет

Стальные звёзды над автострадой

– Ты дрожишь, – Феликс не оборачивался, но чувствовал, как руки Чана, сцепившиеся в замок у него на животе, мелко вибрируют. – Испугался? Или просто замёрз в своём карнавальном костюме?

Чан сильнее прижался щекой к кожаной куртке, игнорируя встречный ветер, который нещадно хлестал по лицу.

– Не знаю, – честно ответил он, и его голос едва не унесло потоком воздуха. – Наверное, и то, и другое. Но мне... мне никогда не было так хорошо, Ликс.

Феликс лишь хмыкнул, прибавляя газу. Мотоцикл взревел, и они окончательно оставили позади огни элитного пригорода, погружаясь в густую тьму промзоны. Здесь воздух был другим: тяжёлым, пропитанным запахом гари, застоявшейся воды и ржавчины. Но для Чана этот запах теперь ассоциировался с безопасностью.

Они остановились у старого кирпичного здания, первый этаж которого занимал гараж с выцветшей вывеской «Мастерская Ли». Над ним располагалась жилая пристройка с одним-единственным светящимся окном.

– Приехали, – Феликс заглушил мотор и на мгновение замер, не спеша слезать. – Послушай, Чан. Мой отец... он хороший человек. Но болезнь сделала его немного... странным. Он может забыть, кто я, или начать говорить о вещах, которых не существует. Просто не принимай близко к сердцу.

– Всё в порядке, – Чан коснулся плеча альфы, когда тот наконец снял шлем. – Я не ждал дворцового приёма.

Феликс посмотрел на него — растрёпанного, в порванном дорогом пиджаке, с размазанной по щеке грязью, но с глазами, светящимися такой нежностью, что у Ли на мгновение перехватило дыхание. Он резко отвернулся, пряча смущение.

– Идём. Подъём крутой, не споткнись.

Лестница на второй этаж скрипела под их весом. Внутри пахло старыми книгами, дешёвым чаем и лавандовым мылом — этот запах был гораздо слабее, чем парфюм матери Чана, но он казался настоящим, живым.

В кресле у окна сидел мужчина. Его волосы были почти белыми, а плечи — острыми и хрупкими. Услышав шаги, он медленно повернул голову.

– Ёнбок-а? Ты поздно сегодня. Опять возился с тем «Мустангом»?

– Да, пап, – Феликс подошёл к нему и мягко положил руку на плечо. – Я не один. Помнишь, я рассказывал тебе про Кристофера?

Мужчина прищурился, вглядываясь в Чана. Его взгляд был затуманенным, но добрым.

– Кристофер... – протянул он. – Тот самый омега, который пахнет лесом перед грозой? Проходи, сынок. Не стой в дверях. У нас немного тесно, но Ёнбок говорит, что ты привык к простору.

– Здравствуйте, господин Ли, – Чан вежливо поклонился, чувствуя, как внутри разливается тепло. – Спасибо, что приняли меня.

– Садись, садись, – старик указал на колченогий табурет. – Ёнбок, поставь чайник. Наш гость совсем замёрз. И посмотри на его одежду! Ты что, тащил его через колючую проволоку?

Феликс ворчливо что-то буркнул себе под нос, направляясь к крошечной плитке, но Чан видел, как бережно он обходил кресло отца.

Пока закипала вода, Чан осматривался. Это была комната людей, которые боролись за каждый день своего существования, но здесь не было того холода, который пропитывал особняк Бан. На стенах висели пожелтевшие фотографии: маленький Феликс на руках у улыбающегося омеги, старые грамоты за спортивные достижения, какие-то чертежи.

– Ты не бойся его, Кристофер, – тихо произнёс отец Феликса, пока альфа гремел кружками. – Мой сын кажется колючим, как ёж, но у него сердце из чистого серебра. Он всю неделю полировал какую-то железку для тебя. Сказал, что ты любишь красивые вещи.

– Я знаю, – Чан непроизвольно сжал подшипник в кармане. – Он уже подарил её мне.

– Он защитит тебя, – старик вдруг стал серьёзным, и его взгляд на мгновение прояснился. – От твоих родителей, от этого мира. Лишь бы ты не предал его, когда станет по-настоящему трудно. Альфы нашей породы... мы любим один раз. И если нас ломают, мы больше не восстанавливаемся.

Чан замер, глядя в глаза мужчины. В них была такая глубина прожитого горя и одновременно надежды, что он не смог ничего ответить, лишь крепко сжал пальцы на коленях.

– Пап, хватит его пугать, – Феликс поставил на стол две щербатые кружки с крепким чаем. – Пей, Чан. Нам нужно решить, что делать дальше.

Они сидели в тишине, нарушаемой только свистом ветра за окном и тяжёлым дыханием спящего в кресле отца. Чан чувствовал, как действие блокаторов окончательно сходит на нет. Его собственный запах — густой, влажный, хвойный — начал заполнять комнату, смешиваясь с терпким ароматом Феликса.

– Тебе нельзя возвращаться, – Феликс смотрел в свою кружку. – Твой отец уже наверняка поднял все связи. Если они найдут тебя здесь, они уничтожат моего отца. И тебя увезут так далеко, что я не найду дорогу.

– Я знаю, – Чан отпил обжигающий чай. – Я не вернусь. Никогда. Даже если мне придётся спать на полу в этом гараже.

– На полу ты спать не будешь, – отрезал Феликс, поднимая на него взгляд. – У нас есть план «Б». Мой друг, Минхо, живёт в Пусане. У него своя мастерская, и он должен мне услугу. Мы уедем завтра на рассвете.

– А твой папа? Мы не можем его оставить.

– Минхо найдёт место и для него. Там есть хороший пансионат, тихий. Я буду работать в две смены, чтобы оплачивать его лечение. Главное — исчезнуть из Сеула до того, как ищейки твоего отца учуют след.

Чан поставил кружку на стол и протянул руку, накрывая ладонь Феликса своей. Кожа альфы была грубой, в мелких шрамах и ожогах от сварки.

– Феликс, ты понимаешь, что из-за меня ты теряешь даже ту небольшую стабильность, которая у тебя была?

– Стабильность? – Ли горько усмехнулся. – Ждать, когда нас вышвырнут на улицу за долги? Это не потеря, Чан. Это шанс. Для нас обоих.

Внезапно внизу, со стороны улицы, послышался визг тормозов. Феликс мгновенно вскочил, опрокинув стул. Он подлетел к окну и осторожно отодвинул край засаленной занавески.

– Чёрт... – выдохнул он.

– Что там? – Чан поднялся, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться.

– Чёрный седан. Один. И, кажется, это не полиция.

Феликс схватил куртку и жестом приказал Чану оставаться на месте.

– Сиди тихо. Если я не вернусь через пять минут, беги через чёрный ход в мастерскую и прячься в смотровой яме. Понял?

– Феликс, нет! Я пойду с тобой!

– Это не обсуждается! – рявкнул альфа, и в его голосе прорезалась властная нота, заставившая Чана подчиниться против воли. – Сиди здесь и присматривай за отцом.

Ли выскочил за дверь, и Чан услышал, как он быстро спускается по лестнице. Омега прижался к стене возле окна, стараясь дышать как можно тише.

Внизу, в свете единственного фонаря, стоял человек. Высокий, подтянутый, в идеальном пальто, которое выглядело здесь так же нелепо, как и костюм Чана. Это был Ким Сынмин.

– Я знал, что найду его здесь, – голос Сынмина звучал спокойно, почти скучающе. – У Кристофера всегда был плохой вкус на компании, но этот побег — это уже слишком даже для него.

– Проваливай отсюда, – Феликс стоял напротив него, широко расставив ноги и сжав кулаки. – Пока я не пересчитал твои идеальные зубы.

– О, какой примитивный альфа-защитник, – Сынмин усмехнулся, делая шаг вперёд. – Ты хоть понимаешь, что ты украл? Бан Чан — это не просто омега. Это контракт. Это миллионы инвестиций. И ты думаешь, я позволю какому-то механику разрушить мои планы?

– Он не вещь, – прорычал Феликс. – И он не твой.

– Пока что его запах на мне, – Сынмин поправил манжеты. – Его родители дали мне полное право вернуть его любым способом. У меня в машине двое парней, которые не так вежливы, как я. Отдай его по-хорошему, и, возможно, я не сожгу этот сарай вместе с твоим полоумным стариком.

Чан, стоявший у окна, почувствовал, как внутри него что-то обрывается. Страх исчез, сменившись холодной, кристально чистой яростью. Он посмотрел на спящего господина Ли, затем на свои дрожащие руки.

Он больше не был украшением. Он был омегой, чей альфа сейчас стоял под прицелом чужой жестокости.

Чан развернулся и бросился к выходу. Он пролетел лестницу в несколько прыжков и выскочил на улицу как раз в тот момент, когда из седана вышли двое крепких мужчин в тёмных костюмах.

– Остановитесь! – закричал Чан, вставая рядом с Феликсом. – Сынмин, прекрати это!

Феликс попытался оттолкнуть его назад, но Чан вцепился в его руку, переплетая их пальцы.

– Кристофер, вернись в машину, – Сынмин сузил глаза. – Ты выглядишь жалко. Посмотри на себя. Ты стоишь в грязи рядом с нищим, который не может обеспечить тебе даже завтрак.

– Этот «нищий» дал мне больше за один вечер, чем ты и мои родители за всю жизнь, – Чан вскинул подбородок, и его голос не дрогнул. – Он дал мне право выбирать. И я выбираю его.

– Ты бредишь, – Сынмин кивнул своим людям. – Заберите его. Альфу не трогайте, если не будет сопротивляться. Просто... преподайте ему урок.

Двое охранников двинулись вперёд. Феликс загородил Чана собой, его глаза опасно блеснули.

– Только попробуйте, – выдохнул он.

В этот момент тишину промзоны разорвал звук приближающегося мотора. Это был не один мотоцикл — их было как минимум пять. Ослепительный свет фар залил улицу, заставляя Сынмина и его людей зажмуриться.

Группа байкеров окружила седан полукольцом. Впереди на мощном чёрном байке сидел парень с кошачьим разрезом глаз и дерзкой ухмылкой.

– Эй, Ликс! – крикнул он, не глуша мотор. – Ты сказал, что у тебя проблемы, но не уточнил, что против тебя выставили офисный планктон.

– Минхо? – Феликс заметно расслабился, хотя всё ещё не выпускал руку Чана.

– А кто же ещё? – Минхо слез с мотоцикла, поигрывая связкой ключей. – Мы как раз проезжали мимо, решили заглянуть на огонёк. А тут, смотрю, намечается несанкционированная приватизация омег.

Сынмин побледнел. Его охранники нерешительно остановились, оглядываясь на превосходящие силы байкеров. Те выглядели внушительно: в косухах, с цепями, с выражением лиц людей, которым нечего терять.

– Господин Ким, – Минхо подошёл к Сынмину почти вплотную. – Я бы советовал вам сесть в вашу красивую машинку и уехать. Сеул — город большой, но дороги здесь скользкие. Всякое может случиться.

– Вы... вы не понимаете, с кем связываетесь, – процедил Сынмин, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

– О, мы-то как раз понимаем, – Минхо усмехнулся, обнажая зубы. – А вот понимаете ли вы, что бывает, когда стая альф видит, как кто-то обижает их друга и его омегу?

Сынмин бросил последний взгляд на Чана. В его глазах читалась ненависть, смешанная с презрением, но он был достаточно умён, чтобы понять — сегодня он проиграл.

– Это не конец, Кристофер, – бросил он, садясь в машину. – Твой отец не простит этого.

– А я не прошу прощения, – ответил Чан, провожая взглядом уезжающий седан.

Когда хвост машины скрылся за поворотом, Минхо подошёл к Феликсу и хлопнул его по плечу.

– Ну и ну, Ликс. Где ты откопал такого смелого парня? Он же из этих... из высших, да?

– Он Бан Чан, – просто сказал Феликс, поворачиваясь к омеге. – И он со мной.

Минхо внимательно посмотрел на Чана, затем кивнул с уважением.

– Вижу. Ладно, собирайтесь. Мы проводим вас до границы города, чтобы эти крысы не вздумали вернуться. Байк готов?

– Да. Только отца соберу.

Чан стоял, глядя, как Феликс и его друзья суетятся, подготавливая всё к отъезду. Он чувствовал странное опустошение и одновременно невероятную лёгкость. Его прежний мир только что разбился вдребезги, но осколки не ранили его — они превратились в пыль, которую уносил ветер.

Через полчаса они были готовы. Старый отец Феликса, закутанный в несколько одеял, сидел в коляске, прикреплённой к мотоциклу одного из друзей Минхо. Сам Феликс уже сидел в седле, протягивая руку Чану.

– Готов, принцесса? – в его голосе снова появилась та самая мягкая издёвка, которая теперь казалась Чану самой прекрасной музыкой. – Обратного пути не будет.

Чан вложил свою ладонь в его руку и уверенно сел сзади.

– У меня нет пути назад, Ликс. Только вперёд. С тобой.

Они тронулись. Колонна мотоциклов разрезала ночную тьму, и Чан чувствовал, как под его пальцами бьётся сердце Феликса — ровно, мощно, надёжно.

Он достал из кармана подшипник и на мгновение поднял его к небу. В свете луны сталь блеснула, словно настоящая звезда. Это был его оберег, его компас и его сердце.

Впереди был Пусан, неизвестность и борьба за выживание. Но, прижимаясь к спине своего альфы, Чан знал: пока у них есть этот запах лесного дождя и жжёной резины, они справятся со всем.

Ведь сталь, закалённая в огне, не ломается. Она лишь становится крепче. И их любовь, рождённая в пыли гаражей и блеске бальных залов, теперь была именно такой — неразрушимой.