← Назад к обзору

Лучшая деревня

Шепот яблонь и новая жизнь

Сеульская зима неохотно уступала место весне, но для семьи Ли-Хан время словно застыло в ожидании. Мина сидела за кухонным столом, обложившись учебниками по математике, но её мысли были бесконечно далеки от логарифмов. Она невольно положила руку на живот, который к шестому месяцу стал непривычно, пугающе большим.

– Мина-я, ты опять зависла, – мягко произнес Джисон, ставя перед дочерью стакан свежевыжатого сока. – Выпей, это полезно.

– Пап, мне кажется, я скоро просто не смогу встать с этого стула, – вздохнула Мина, с трудом меняя положение. – Почему он такой огромный? У тебя с нами на этом сроке было так же?

Джисон присел рядом, внимательно разглядывая дочь. Его взгляд наполнился теплом и легкой тревогой, которую он старался скрыть. Он слишком хорошо помнил то чувство тяжести и распирания, когда внутри него самого кувыркались трое маленьких сорванцов.

– Знаешь, – Джисон прикусил губу, – у меня живот был похожим. Минхо тогда шутил, что я проглотил арбуз целиком. Но у меня-то их было трое. Доктор ведь говорил, что у тебя один плод виден четко?

– На первом УЗИ сказали, что один, – Мина нахмурилась. – Но я чувствую шевеления сразу в нескольких местах. Словно там внутри идет чемпионат по футболу.

В этот момент в кухню вошел Минхо. Он выглядел уставшим после работы в студии, но, увидев дочь, тут же преобразился. Он подошел к Мине и осторожно, почти благоговейно, коснулся её живота ладонью.

– Наш маленький архитектор сегодня бушует? – улыбнулся он.

– Бушует — не то слово, отец, – Мина поморщилась от резкого толчка под ребра. – Завтра плановое обследование. Сонхва придет прямо в клинику после школы.

– Мы поедем с вами, – безапелляционно заявил Минхо. – Я хочу лично убедиться, что всё идет по плану. И, честно говоря, этот твой живот не дает мне спать. Уж слишком он напоминает мне времена, когда твой папа Джисон не мог самостоятельно завязать шнурки.

На следующий день в кабинете УЗИ царило напряженное молчание. Сонхва, заметно повзрослевший и ставший серьезнее за эти месяцы, крепко сжимал руку Мины. Минхо и Джисон стояли у стены, не сводя глаз с монитора.

Врач долго водила датчиком по животу Мины, хмурясь и перенастраивая изображение.

– Так-так, – пробормотала она. – Интересно.

– Что там, доктор? – голос Сонхва дрогнул. – Всё в порядке?

– Более чем, – врач улыбнулась и развернула экран к ним. – Посмотрите сюда. Вот одна головка, а вот здесь, чуть ниже и правее — вторая. Поздравляю, у вас двойня. Две маленькие принцессы.

Мина ахнула, закрывая рот рукой. Сонхва замер, его глаза расширились от шока и восторга одновременно.

– Две? – переспросил Джисон, чувствуя, как по спине пробежал холодок ностальгии. – Значит, мои подозрения были не беспочвенны. Гены — упрямая штука.

– Две девочки... – прошептал Минхо, и на его лице появилось выражение абсолютного, неразбавленного счастья. – Сонхва, парень, готовься. Две дочери — это двойная порция седых волос и бесконечная любовь.

Весна пролетела как один день, сменившись душным сеульским июнем. Для Мины последние месяцы стали настоящим марафоном на выживание. Несмотря на тяжесть и постоянные отеки, она отказывалась пропускать школу. Она хотела закончить этот год со своим классом, доказать всем — и прежде всего себе — что её жизнь не остановилась.

– Мина, может, останешься сегодня дома? – Джисон с тревогой смотрел, как дочь пытается втиснуть ноги в удобные тапочки. – На улице жара, тебе тяжело дышать.

– Нет, пап, сегодня итоговый тест по истории искусств, – упрямо ответила она. – Я готовилась к нему всю неделю. Я справлюсь.

Она справлялась. Сонхва носил её рюкзак, Лиа и Ханхо оберегали её в школьных коридорах от случайных толчков, а учителя, видя её рвение, старались создавать максимально комфортные условия. Но природа брала свое.

В среду ночью небо над Сеулом разразилось первой летней грозой. Гром гремел так сильно, что стекла в квартире мелко подрагивали. Мина проснулась от странного ощущения — словно внутри неё что-то натянулось и лопнуло. А через секунду резкая, обжигающая боль скрутила нижнюю часть живота.

– А-а-ах... – она невольно вскрикнула, хватаясь за край кровати.

Лиа, спавшая на соседней кровати, мгновенно подскочила.

– Мина? Что? Началось?

– Зови... зови папу... – прохрипела Мина, сжимая простыни.

Через минуту в комнате были все. Минхо действовал с холодным спокойствием профессионала, хотя его глаза выдавали крайнюю степень волнения.

– Джисон, сумку! Ханхо, звони Сонхва! Лиа, помоги ей одеться! – командовал он, подхватывая дочь под руки.

Дорога до роддома под проливным дождем казалась бесконечной. Мина стонала на заднем сиденье, вцепившись в руку Джисона.

– Дыши, маленькая, дыши, – шептал Джисон, чувствуя, как его собственное сердце обливается кровью. – Мы почти приехали. Ты сильная, ты справишься.

В приемном покое их уже ждали. Сонхва примчался через десять минут после них, мокрый до нитки, с безумными глазами.

– Где она? Где Мина? – он едва не сбил с ног медсестру.

– Она в родильном блоке, – Минхо положил руку ему на плечо, удерживая на месте. – Теперь нам остается только ждать.

Часы ожидания тянулись мучительно медленно. Джисон мерил шагами коридор, Минхо сидел на стуле, закрыв глаза и что-то беззвучно шепча — возможно, молитву, а может, просто считал секунды. Сонхва забился в угол, прижав голову к коленям.

– Знаешь, Чанбин звонил, – тихо сказал Джисон, останавливаясь перед Минхо. – Сказал, что на «Чертовом обрыве» сегодня удивительно тихая ночь, несмотря на грозу здесь. Сказал, что природа замерла в ожидании.

Минхо открыл глаза и слабо улыбнулся.

– Природа знает, когда рождаются Ли-Ханы. Даже если они теперь носят фамилию Сонхва.

На рассвете, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь уходящие тучи, дверь блока открылась. Вышла акушерка, устало улыбаясь.

– Кто здесь отец? – спросила она.

Сонхва подскочил, едва не упав.

– Я! Я отец!

– Поздравляю. Две девочки. Первая — два триста, вторая — два сто. Мама очень устала, но она молодец. Можете зайти на минуту.

Сонхва влетел в палату, а Минхо и Джисон остались в коридоре, обнявшись. Они чувствовали, как колоссальное напряжение последних месяцев наконец покидает их тела.

– Мы дедушки, Хани, – прошептал Минхо в плечо мужа. – Официально.

– Мы старые дедушки, Минхо-я, – хихикнул Джисон сквозь слезы. – Но, боже, я так счастлив.

Когда им разрешили войти, они увидели Мину. Она выглядела невероятно бледной, с растрепанными волосами, но в её глазах светилась такая сила, которой они никогда не видели прежде. Сонхва сидел рядом, держа на руках два крошечных розовых свертка.

– Посмотрите на них... – прошептала Мина, когда отцы подошли к кровати. – Они такие маленькие.

Минхо осторожно взял одну из внучек. Малышка тут же открыла глазки — темные, внимательные, точь-в-точь как у Джисона.

– Привет, кроха, – прошептал Минхо, чувствуя, как его сердце окончательно капитулирует перед этим маленьким существом. – Добро пожаловать в нашу сумасшедшую семью.

– Как вы их назовете? – спросил Джисон, поглаживая вторую малышку по крошечной щечке.

Мина посмотрела на Сонхва, и тот кивнул.

– Мы решили дать им имена, связанные с тем местом, где всё началось, – сказала Мина. – Эту, побольше, мы назовем Сора — в честь неба над обрывом. А вторую — Нари, как те дикие лилии, что цветут у реки.

– Сора и Нари, – повторил Джисон, пробуя имена на вкус. – Красиво. Очень красиво.

Через неделю Мину выписали. Сеульская квартира наполнилась новыми звуками: плачем, гуканьем и бесконечным шуршанием подгузников. Жизнь изменилась кардинально. Сонхва переехал к ним, совмещая работу в мастерской дяди с учебой и ночными дежурствами у кроваток.

Минхо и Джисон, несмотря на свою занятость, стали главными помощниками. Минхо обнаружил в себе талант успокаивать Сору, которая была более капризной, а Джисон часами мог петь Нари свои новые мелодии, под которые она мгновенно засыпала.

Однажды вечером, когда малышки наконец уснули, а Мина и Сонхва ушли на короткую прогулку, чтобы просто подышать воздухом, Минхо и Джисон остались вдвоем на балконе.

– Ты помнишь, как мы боялись, когда Мина призналась? – спросил Джисон, глядя на огни города.

– Помню, – кивнул Минхо. – Я думал, что мир рухнул. А оказалось, он просто перестраивался.

– Знаешь, я сегодня разговаривал с Чанбином, – Джисон улыбнулся. – Он уже начал строить маленькую детскую площадку рядом со своим центром. Сказал, что к следующему лету, когда Сора и Нари начнут ползать, там должно быть всё готово.

– Этот мощный омега никогда не изменится, – рассмеялся Минхо. – Он уже видит в них будущих чемпионок.

– А я вижу в них продолжение нашей истории, – Джисон положил голову на плечо мужа. – Помнишь тот рассвет, когда мы пообещали друг другу всегда возвращаться?

– Помню каждое слово, Хани.

– Теперь у этого обещания есть новые голоса. И я уверен, что когда-нибудь мы приведем их на «Чертов обрыв», и они почувствуют то же самое, что и мы тогда.

Минхо обнял его крепче. В комнате за их спинами раздался тихий писк — кто-то из девочек проснулся. Но это не вызвало раздражения или усталости. Только тихую, уверенную радость.

– Пошли, дедушка, – подмигнул Минхо. – Нас зовут великие дела.

Они вошли в комнату, где в свете ночника жизнь продолжала свой бесконечный танец. История, начавшаяся в маленькой деревне под звуки цикад, теперь расцветала в самом сердце мегаполиса, напоминая о том, что любовь — это не конечная точка, а путь, который становится только прекраснее с каждым новым шагом. И золото их закатов теперь навсегда смешалось с розовым рассветом новой жизни, обещающей быть долгой, трудной, но бесконечно счастливой.