← Назад к обзору

Лучшая деревня

Вкус полыни и обещание рассвета

Июнь ворвался в их жизни так стремительно, что Джисон едва успевал переводить дыхание. Каждое утро теперь начиналось не с крика петухов, а с короткого вибрирующего звука телефона под подушкой. Короткое «Проснулся?» от Минхо грело лучше любого солнца.

Дни слились в один бесконечный, яркий калейдоскоп. Они втроем с Чанбином носились по полям, где высокая трава щекотала ладони, а воздух был настолько густым от аромата цветов, что его, казалось, можно было пить. Чанбин, несмотря на свою суровую внешность и гору мышц, оказался самым преданным союзником. Он часто специально убегал вперед, делая вид, что увидел редкую птицу или просто хочет размяться, оставляя Минхо и Джисона наедине на узких тропинках.

– Ты посмотри на них, – ворчал Чанбин, когда они в очередной раз плелись позади него, едва не держась за руки. – Городской окончательно испортил нашу белку. Раньше Хани прыгал по канавам, а теперь ходит, как на свидании в дораме.

– Завидуй молча, Бинни! – хохотал Джисон, кидая в друга сорванным одуванчиком. – Просто Минхо-хён знает толк в эстетике прогулок.

Минхо лишь загадочно улыбался, поправляя на плече неизменный рюкзак, в котором теперь всегда лежала лишняя бутылка воды для Джисона и пара пластырей — на случай, если неуклюжий омега снова решит пересчитать коленями все камни у реки.

Двадцатое июня выдалось необычайно тихим. Ночь еще не успела полностью уступить свои права, когда Джисон, стараясь не скрипеть половицами, выбрался из дома. На улице стояла та особенная предрассветная прохлада, которая заставляет ежиться и прятать руки в длинные рукава кофты.

Минхо уже ждал его у калитки. В сумерках его силуэт казался четким и надежным.

– Чанбин не придет? – шепотом спросил Джисон, подходя ближе.

– Я написал ему, что сегодня мы справимся сами, – ответил Минхо, и в его голосе послышалась легкая хрипотца. – Он ответил, что наконец-то выспится без наших «телячьих нежностей».

Они шли к «Чертову обрыву» в полном молчании. Но это не было то неловкое молчание, которое хочется поскорее прервать случайной фразой. Это была тишина понимания. Минхо шел чуть впереди, придерживая ветки, чтобы они не ударили Джисона по лицу, а Хан смотрел в его широкую спину и чувствовал, как внутри всё сжимается от странного, сладкого предчувствия.

Когда они вышли на край обрыва, небо на востоке только начало окрашиваться в нежно-сиреневые и пепельно-розовые тона. Река внизу казалась густым черным маслом, лениво перетекающим между камнями.

– Знаешь, – тихо заговорил Минхо, усаживаясь на самый край, туда, где трава была примята их прошлыми визитами. – Я раньше думал, что тишина — это отсутствие звуков. В Сеуле тишина — это когда не слышно строек. А здесь тишина звучит.

– Как она звучит для тебя? – Джисон сел рядом, почти касаясь плечом плеча альфы.

– Как твое дыхание, – Минхо повернул голову и посмотрел на него. В полумраке его глаза казались бесконечными колодцами. – И как мое сердце, которое почему-то бьется слишком быстро, когда ты рядом.

Джисон почувствовал, как к щекам прилила кровь. Он хотел что-то пошутить, разрядить обстановку, как делал всегда, но слова застряли в горле. В этот момент солнце показало свой первый золотой край. Тьма мгновенно начала отступать, и мир вокруг вспыхнул миллионами искр росы на траве.

– Джисон, – позвал Минхо.

Хан обернулся и не успел ничего сказать. Ладонь Минхо, теплая и немного шершавая, легла ему на щеку, большой палец нежно очертил контур губ. Время словно остановилось. Птицы, только что начавшие свой утренний концерт, замолкли. Ветер затих.

Минхо медленно, давая возможность отстраниться, наклонился ближе. Джисон зажмурился, чувствуя, как его собственное сердце готово выпрыгнуть из груди. Когда их губы встретились, это не было похоже на взрыв или гром. Это было похоже на возвращение домой после долгого, изнурительного пути.

Поцелуй был мягким, со вкусом утреннего тумана и чего-то неуловимо сладкого. Минхо целовал бережно, словно Джисон был самым хрупким сокровищем в мире, а Хан, окончательно потеряв связь с реальностью, вцепился пальцами в футболку альфы, боясь, что этот момент растает вместе с предрассветными тенями.

Когда они отстранились друг от друга, солнце уже полностью вышло из-за горизонта, заливая их золотом.

– Ого... – выдохнул Джисон, глядя на Минхо широко распахнутыми глазами. – Значит, теперь мы... ну...

– Теперь ты мой омега, Хани, – улыбнулся Минхо, и в этой улыбке было столько собственничества и нежности одновременно, что у Джисона подкосились ноги. – Если ты, конечно, не против.

– Я очень даже за, – прошептал Хан, пряча лицо на плече у Минхо.

Июль пролетел как один день. Теперь они не просто гуляли — они создавали свой собственный мир. Минхо учил Джисона танцевать на траве под музыку из телефона, а Джисон показывал Минхо самые тайные места в лесу, где росла самая крупная земляника. Они купались в реке до посинения губ, а потом Чанбин разводил костер, ворча, что ему приходится работать за двоих, пока эти «влюбленные голубки» пытаются согреться в одном полотенце.

Но август наступил неумолимо. С каждым днем тени становились длиннее, а вечера — прохладнее. В воздухе появился запах увядающей листвы и костров, в которых жгли сухую ботву.

Тридцатое августа навалилось на них тяжелым, свинцовым небом. Утром у дома бабушки Ян стояла черная машина — отец Минхо приехал забрать сына в город.

Чанбин и Джисон стояли у калитки, глядя, как Минхо загружает вещи. Рюкзак, который в начале лета казался таким новым и чужим, теперь был потертым и пах лесом.

– Ну что, городской, – Чанбин первым нарушил тяжелое молчание, протягивая руку. – Ты это... не забывай, как дрова колоть. А то в своем Сеуле совсем расслабишься.

Минхо крепко пожал руку друга, а потом неожиданно притянул его к себе и коротко обнял, похлопав по спине.

– Спасибо за всё, Бинни. Приглядывай за этим чудом, – он кивнул в сторону притихшего Джисона.

– Куда я денусь, – хмыкнул Чанбин, но его глаза подозрительно блестели. – Пойду я, бабушка просила забор подправить. Не люблю долгие прощания.

Он быстро развернулся и зашагал прочь, скрывая за широкими плечами нахлынувшую грусть.

Минхо повернулся к Джисону. Тот стоял, опустив голову, и носком кеда ковырял пыльную землю. Его плечи мелко дрожали.

– Эй, бельчонок, – Минхо подошел вплотную и взял его за руки. – Посмотри на меня.

Джисон поднял взгляд. Его глаза были полны слез, которые вот-вот готовы были сорваться.

– Я не хочу, чтобы ты уезжал, – всхлипнул он. – Деревня станет такой пустой. Речка, обрыв... всё будет напоминать о тебе.

– Послушай меня внимательно, – Минхо притянул его к себе, обнимая так крепко, словно пытался срастись с ним. – Это не конец. Это просто... перерыв на учебу. Я обещаю тебе, Хани. Я приеду на осенние каникулы. Потом на зимние. Я буду здесь каждую свободную минуту.

– Обещаешь? – Джисон шмыгнул носом, утыкаясь лбом в грудь альфы.

– Клянусь. Я уже поговорил с родителями. Они знают, что я здесь оставил свое сердце.

Минхо достал из кармана телефон.

– Мы будем созваниваться каждый вечер. Я буду рассказывать тебе про скучные лекции, а ты мне — про то, как бабушка Пак печет пироги и как Чанбин опять победил всех на местном турнире по борьбе. Идет?

Джисон слабо улыбнулся и кивнул. Минхо не выдержал и в последний раз коснулся его губ долгим, прощальным поцелуем, в котором была вся горечь разлуки и вся надежда на новую встречу.

– Минхо, пора! – крикнул отец из машины.

Альфа нехотя отстранился. Он сел на заднее сиденье, опустил стекло и махал рукой до тех пор, пока машина не скрылась за поворотом, подняв облако пыли.

Джисон долго стоял на дороге, глядя вслед уехавшему автомобилю. В кармане завибрировал телефон.

«Я уже скучаю. Жди меня на первый снег. Люблю тебя, мой Хани».

Джисон прижал телефон к груди и глубоко вдохнул. Лето закончилось, но их история только начиналась. Он развернулся и пошел в сторону дома бабушки Пак, зная, что теперь каждый закат будет не просто красивым зрелищем, а отсчетом времени до того момента, когда на этой пыльной дороге снова появится знакомый силуэт.

Ведь настоящая любовь, как и рассвет на «Чертовом обрыве», всегда возвращается, чтобы снова осветить мир.