← Назад к обзору

Лучшая деревня

Белизна первого снега и вечность в кармане

Ноябрь в деревне всегда казался Джисону временем застывших ожиданий. Яркие краски лета окончательно смыло затяжными дождями, яблони в саду бабушки Пак стояли голыми и сиротливыми, а река у «Чертова обрыва» потемнела, стала тяжелой и неприветливой. Жизнь Хана превратилась в бесконечную череду электронных сигналов. Экран телефона стал его единственным окном в мир, где существовал Минхо.

Они созванивались каждый вечер, ровно в девять. Джисон забирался с ногами на старый диван, кутался в колючий шерстяной плед и слушал. Минхо рассказывал о шумных улицах Сеула, о сложных хореографических связках в танцевальной студии и о том, как сильно ему не хватает запаха деревенского воздуха и тишины. Хан в ответ шептал в трубку о том, что Чанбин вчера снова подрался с кем-то на окраине, защищая честь местной омеги, и о том, что бабушка Пак начала вязать Минхо огромный синий шарф.

– Знаешь, Хани, – голос Минхо в трубке звучал глухо, – иногда мне кажется, что я всё еще сижу там, на крыльце, и всё это — просто длинный сон.

– Тогда не просыпайся, – отвечал Джисон, чувствуя, как в груди щемит от нежности. – Я буду ждать тебя здесь, пока ты не вернешься по-настоящему.

Деревня без Минхо действительно затихла. Даже Чанбин стал каким-то пришибленным: он чаще молчал, когда они вдвоем сидели на их месте у реки, и только хмуро смотрел на пустую дорогу. Но Джисон знал, что тишина — это просто подготовка к чему-то важному.

Утро первого декабря началось странно. В доме было необычайно тихо, даже половицы не скрипели под шагами бабушки. Джисон открыл глаза и почувствовал, что в комнате стало светлее, чем обычно. Он вскочил с кровати, подбежал к окну и замер.

Мир за стеклом преобразился. Тонкий, девственно чистый слой снега укрыл всё: серые крыши сараев, пожухлую траву и старую яблюню. Снежинки, крупные и ленивые, всё еще кружились в воздухе, медленно опускаясь на землю. Это был тот самый день.

Джисон накинул куртку прямо на пижаму, влез в дутые сапоги и, даже не намотав шарф, выбежал на крыльцо. Холодный воздух обжег легкие, но он этого не заметил. Его взгляд был прикован к дороге.

Там, у калитки бабушки Ян, стоял человек. Он был в длинном черном пальто, которое выглядело слишком элегантно для сельской местности, и с тем самым кожаным рюкзаком на плече. Волосы незнакомца припорошило снегом, а руки он грел в карманах.

Джисон замер на секунду, боясь, что это галлюцинация, рожденная его тоской. Но парень поднял голову, и Хан узнал этот прищур, эту едва заметную улыбку, которая предназначалась только ему.

– Минхо! – крик сорвался с губ прежде, чем Джисон успел подумать.

Он сорвался с места, не разбирая дороги, утопая в свежем снегу. Минхо едва успел раскрыть объятия, как в него врезался теплый, дрожащий от волнения вихрь по имени Хан Джисон. Альфа пошатнулся, но устоял, крепко прижимая омегу к себе.

– Ты приехал... ты правда приехал! – Джисон уткнулся носом в холодную ткань пальто, вдыхая запах городского парфюма и морозного утра.

– Разве я мог не приехать? – Минхо зарылся лицом в растрепанные волосы Хана. – Я же обещал. Первый снег, помнишь?

Джисон отстранился всего на пару сантиметров, чтобы заглянуть в глаза Минхо. Его собственные глаза сияли ярче любого солнца. Не говоря больше ни слова, он потянулся вверх, обхватывая шею альфы руками.

Поцелуй был отчаянным и долгим. В нем смешались месяцы ожидания, сотни текстовых сообщений и бесконечные ночные разговоры. Казалось, если они сейчас отпустят друг друга, мир действительно расколется на части. Минхо целовал его так, словно пытался за один раз компенсировать всю ту разлуку, что им пришлось пережить. Снег таял на их губах, а сердца бились в один сумасшедший ритм.

– Эй, вы там! – раздался знакомый бас со стороны забора. – Учтите, я не собираюсь выгребать ваши замерзшие тушки из сугроба, если вы решите тут остаться до весны.

Они нехотя отстранились. На дороге стоял Чанбин, закутанный в огромный тулуп, и подозрительно усердно тер глаза, делая вид, что ему просто попала в глаз снежинка.

– Бинни! – Джисон засмеялся, не выпуская руки Минхо. – Смотри, он вернулся!

– Вижу я, не слепой, – проворчал Чанбин, подходя ближе. – Ну что, городской, готов к настоящей зиме? У нас тут не Сеул, отопление дровами, а за водой иногда к колодцу ходить надо, если трубы прихватит.

– Я соскучился по твоим нравоучениям, Чанбин, – Минхо протянул другу руку для рукопожатия, но Со, отбросив формальности, просто сгреб обоих в охапку.

– Ладно, пошли в дом, – скомандовал Чанбин, отпуская их. – Бабушка Пак уже там блины заводит, а бабушка Ян побежала в магазин за «чем-нибудь особенным». Нас ждет великий день.

Зимние каникулы превратились в сказку, о которой Джисон даже не смел мечтать. Деревня, которая казалась пустой и серой, вдруг наполнилась смехом и теплом.

Дни проходили в заботах, которые раньше казались рутиной, а теперь стали общим приключением. Они втроем ходили в лес за дровами, и Минхо, к удивлению Чанбина, довольно ловко управлялся с топором.

– Неплохо, – признал Со, наблюдая, как Минхо с одного удара раскалывает березовое полено. – Городской-то наш подкачался. Танцы на пользу пошли?

– Скорее, желание не опозориться перед тобой, – усмехнулся Минхо, вытирая пот со лба, несмотря на мороз.

Вечерами они устраивали посиделки в доме у бабушки Пак. Старая печка уютно потрескивала, в воздухе пахло сушеными травами и свежей выпечкой. Бабушки, глядя на молодежь, только переглядывались и загадочно улыбались. Они видели, как Минхо под столом осторожно сжимает ладонь Джисона, и как Хан расцветает от каждого взгляда альфы.

Один из самых запоминающихся дней случился в середине декабря. Выпало столько снега, что сугробы доходили Джисону до пояса.

– Идем на речку? – предложил Хан, повязывая тот самый синий шарф, который бабушка всё-таки довязала.

– Ты с ума сошел? – Чанбин выглянул в окно. – Там же всё замело, тропинок нет.

– Мы протопчем свои, – Минхо посмотрел на Джисона с тем самым вызовом в глазах, который Хан так любил.

Путь к «Чертову обрыву» занял в три раза больше времени, чем летом. Они проваливались в снег, падали, кидались снежками и хохотали так, что распугали всех ворон в округе. Когда они наконец добрались до места, перед ними открылась картина невероятной красоты.

Река не замерзла полностью — на середине всё еще бежала темная, студеная вода, обрамленная кружевом льда по берегам. Скалы обрыва покрылись инеем и сверкали под редкими лучами зимнего солнца.

– Летом здесь было золото, – тихо сказал Джисон, стоя на краю. – А сейчас — серебро.

– Здесь всегда красиво, Хани, – Минхо подошел сзади и обнял его, утыкаясь подбородком в плечо. – Потому что здесь есть ты.

Чанбин, который тактично отошел подальше, чтобы проверить «толщину льда», крикнул:

– Эй, романтики! Если мы сейчас не разведем костер, я превращусь в ледяную статую, и вам придется тащить меня домой на санках!

Они разожгли огонь прямо на скалистом выступе, используя сухие ветки сосен. Пили чай из термоса, который пах мятой и шиповником, и ели бутерброды, которые в лесу на морозе казались вкуснее любого ресторанного деликатеса.

– Знаете, – Чанбин смотрел на огонь, и его лицо в отсветах пламени казалось мягче. – Я думал, что когда ты уедешь, Минхо, всё вернется на круги своя. Но Джисон без тебя был как... как радио без батареек. Вроде и есть, а не поет.

– Я тоже чувствовал себя не в своей тарелке, – признался Минхо. – В городе слишком много шума, но в этом шуме нет смысла. А здесь... здесь каждый звук что-то значит.

Подготовка к Новому году стала отдельным ритуалом. Бабушка Ян и бабушка Пак решили объединить столы, поэтому в доме Пак стояла суета. Джисон и Минхо отвечали за украшение комнаты.

– Хён, ты вешаешь шары слишком симметрично! – возмущался Джисон, пытаясь пристроить бумажную гирлянду на рога старого оленя, висевшие над дверью.

– Это называется порядок, Хани, – парировал Минхо, но тут же подхватил омегу под мышки и приподнял, чтобы тот дотянулся до верхней ветки елки. – Так лучше?

– Идеально, – прошептал Джисон, вешая на макушку старую звезду.

Тридцать первого декабря деревня преобразилась. В каждом окне горели огни, а из труб валил густой белый дым. Чанбин пришел в парадном свитере, который явно был ему тесноват в плечах, и принес огромную банку соленых огурцов от бабушки Ким.

Застолье было шумным. Бабушки вспоминали свою молодость, Чанбин соревновался с Минхо в умении открывать шампанское без брызг (Минхо проиграл, и Джисону пришлось вытирать пол), а телевизор на фоне пел старые песни.

Когда часы начали бить двенадцать, все высыпали во двор. В морозном небе расцвели редкие, но яркие вспышки самодельных фейерверков.

– С Новым годом! – кричал Чанбин, обнимая бабушек.

Минхо отвел Джисона чуть в сторону, под сень старой яблони, ветви которой теперь были украшены настоящим снегом.

– С Новым годом, мой бельчонок, – тихо сказал он.

Он залез в карман пальто и достал маленькую коробочку. Джисон затаил дыхание.

– Нет, это не то, о чем ты подумал, – рассмеялся Минхо, видя испуг и надежду в глазах омеги. – Мы еще слишком молоды для этого. Но... я хочу, чтобы у тебя было это.

Он открыл коробочку. Внутри лежал простой серебряный кулон в виде маленького кленового листа.

– Это чтобы ты помнил: лето всегда возвращается, – Минхо надел цепочку на шею Джисона. – И я всегда возвращаюсь к тебе.

Джисон коснулся прохладного металла. Слезы, на этот раз счастливые, обожгли глаза.

– У меня тоже есть подарок, – прошептал он.

Он вытащил из-за пазухи небольшой сверток. Внутри оказался альбом, сделанный вручную. Там были их летние фотографии, засушенные цветы, которые Джисон собирал на «Чертовом обрыве», и даже фантик от той самой конфеты, которой Минхо угостил его в первый день знакомства.

– Я собирал это всё лето и осень, – Джисон покраснел. – Чтобы ты мог забрать частичку нашей деревни с собой в Сеул.

Минхо медленно перелистывал страницы, и его пальцы дрожали. Он не был любителем сентиментальных вещей, но этот альбом казался ему дороже всех сокровищ мира.

– Знаешь, Хани, – Минхо прижал альбом к груди. – Я теперь точно знаю, что такое счастье. Это не танцы на большой сцене и не дорогая одежда.

– А что это? – спросил Джисон, прижимаясь к его плечу.

– Это первый снег, который мы встретили вместе. Это запах этих пирогов. И это ты, ждущий меня у калитки.

Оставшиеся дни каникул пролетели слишком быстро. Снова наступило время прощания, но теперь оно не было таким горьким. На перроне маленькой железнодорожной станции (отец Минхо не смог приехать, и альфа возвращался на поезде) было морозно.

– Мы скоро увидимся, – сказал Минхо, поправляя шарф на шее Джисона. – Весенние каникулы не за горами.

– Я буду считать дни, – улыбнулся Хан.

Чанбин, стоявший поодаль, кивнул Минхо.

– Езжай уже, городской. А то поезд уйдет, и тебе придется остаться здесь навсегда. Хотя... мы бы не возражали.

Поезд тронулся, медленно набирая ход. Джисон бежал по платформе, махая рукой, пока вагон не превратился в маленькую точку на горизонте.

Он шел обратно к дому бабушки Пак по заснеженной тропинке. В кармане куртки лежала рукавица, которую Минхо «случайно» оставил ему. Джисон чувствовал тяжесть серебряного кулона на груди и знал: зима — это не время умирания, это время, когда чувства становятся крепче, как лед на реке.

Он посмотрел на небо, где сквозь облака проглядывало бледное зимнее солнце. Впереди было еще много рассветов и закатов, и каждый из них он теперь делил с Минхо, даже если их разделяли сотни километров. Потому что их лето никуда не ушло — оно просто спряталось в их сердцах, ожидая момента, когда снова можно будет босиком бежать к реке.